# Компьютерра PDA N281 (30.11.2013-06.12.2013)

Компьютерра

ОГЛАВЛЕНИЕ

Сергей Голубицкий: О горьком яде тайпана

Дмитрий Вибе: История с астрономией, или процесс важнее результата

Василий Щепетнёв: Глубина резкости и эффект боке: изменение взгляда на проблему во времени и пространстве

Сергей Голубицкий: SnapChat — разрыв стереотипов

Михаил Ваннах: Энтузиасты со смартфонами против АНБ

Сергей Голубицкий: Кто даст больше, или Скромное обаяние сытого детства

Сергей Голубицкий: Анатомия ИТ-предпринимателя

## О горьком яде тайпана

Автор: Сергей Голубицкий

30 ноября 2013

Это броское, смелое и вызывающее, но ни в коем случае не пошлое кино — и, к слову, после него патриотизм и любовь к своей стране и народу просыпаются не в меньшей степени, чем после той же «Легенды № 17.

Борис Хохлов

Я не случайно вывел в эпиграф фразу редактора русскоязычной версии журнала «Empire», ибо она максимально точно соответствует пафосу, вложенному в фильм создателями «Горько!». Судя по единодушной восторженной реакции российских кинокритиков, пафос проник в самое сердце зрителей: «И когда все хором, со слезами уже не растерянности, но любви, всё-таки запевают треклятую лепсовскую “Натали”, сам себе не веря, начинаешь подпевать. И все печали утолены» («Афиша», Антон Долин).

Субботний рассказ о фильме «Горько!» я бы хотел вывести по мере возможности на философский уровень, поскольку о самой картине много сказать не получится. На уровне же «высокого послания» «Горько!» блестяще иллюстрирует аксиому о том, что кино из всех искусств является самым страшным и самым мощным оружием идеологической пропаганды. Здесь же — парадоксальная ирония: чем выше в художественном отношении кинофильм, тем смертоноснее его воздействие.

«Горько!» не случайно называют «одной из лучших российских комедий последних лет, которая может стать по-настоящему народной» (уже помянутый Хохлов): она и в самом деле лучшая по всем показателям. И оттого — опаснее яда тайпана.

По форме «Горько!» — это свадебный псевдорепортаж, который снимает младший брат главного героя Ромы, журналиста печатного листка посёлка Геленджик. «Оператора» на протяжении фильма все гоняют, шпыняют, гнобят и даже бросаются в него камнями, поэтому его увёртывания натуральным образом создают эффект «субъективной камеры» :-). В стилистике фильма — очень уместный.

Фабула фильма внешне выглядит незамысловато, однако в каждой реплике, в каждой сцене и в каждой интермедии прочитывается выверенный расчёт: сделать так, чтобы максимальное число зрителей почувствовало себя дома, узнало себя в героях, не испытывало ни грана отчуждения от действия, развивающегося по ту сторону экрана.

Юная сотрудница «газовой компании» Наташа выходит замуж на журналиста Рому. У Наташи есть отчим — бывший десантник, участник, видимо, чеченских боевых действий, а ныне — кто-то из второго эшелона муниципальных начальников. Во всяком случае Борис Иванович наворовал нещадно — судя по интерьеру жилища, семейным автомобилям и манере общаться с окружающими.

Родители Ромы — это такие же родители Наташи, только не сумевшие «подняться по жизни»: отец-идиот, в свободное от прозябания время изготавливающий блёсны, мать-парикмахерша, сын-журналист, сын-уголовник и сын-фотолюбитель (тот, которого все шпыняют).

Первый пафосный мотив «Горько!»: все различия между семьями героев фильма — не более чем игра социального случая. Если бы папа Ромы сумел украсть так же, как папа Наташи, то у его семьи были бы точно такие же люстры-диваны-камины-мерины, равно как и патологические музыкальные вкусы. Почему? Потому что, по версии создателей «Горько!», обе семьи молодожёнов — представители единого и монолитного постсоветского народа.

По мере развития сюжета в «Горько!» появляется даже третий социальный слой российского общества — столичные мажоры, косящие под олигархов, однако и он на поверку оказывается плотью от народной плоти парикмахеров-блесноделов-морпехов. Расхождение музыкальных вкусов — лишь жалкий камуфляж, призванный скрыть истинные пристрастия.

В историко-культурологическом плане никаких парадоксов (тем более — откровений) в социальном эгалитаризме создателей фильма быть не может, потому что народ, успешно экстерминировавший национальную элиту более полувека назад, не может отличаться типологическим разнообразием: он монолитен на всех срезах социальной иерархии.

Помните, как изображались высокие советские начальники в советских же фильмах? Скромные партейцы, режущие правду-матку, народные по языку и манерам поведения, непримиримые к врагу, справедливые к людям труда... В фильме «Горько!» все эти атрибуты «народной власти» сохранены до мельчайших деталей. И в этом — художественная правда кино, потому как внуки и правнуки что большевистских карателей, что раскулаченных крестьян (семья Ромы, кстати, из таких) не могут принципиально отличаться от своих предков.

И здесь мы выходим на второй пафосный мотив «Горько!»: иллюзорны не только социальные расхождения, но и возрастные. Иными словами, пресловутый «конфликт поколений» — это выдумка, достойная добродушной инвективы. Чему, собственно говоря, и посвящена вся картина: Наташа и Рома, чувствуя непреодолимую пропасть между собой и своими родителями с их невыносимыми былдяцкими вкусами, задумывают устроить две свадьбы — одну для предков, вторую для себя и себе подобных.

То, что ничего из противопоставления не выйдет, понял с первых кадров, в которых Наташа озвучила собственное представление о «правильной свадьбе»: она, переодетая в костюм русалки (обсессия детства), встречает на берегу моря своего избранного принца, плывущего к ней на парусной лодке. Ассоль, ёпрст. Чем это лучше быдлосвадьбы с конкурсами эротического мужского танца и пьянством до бессознательного скотства?

Да ничем! И «Горько!» блестяще иллюстрирует эту идею, уничтожая под конец все искусственные барьеры и разграничения на пути к катарсическому объединению поколений и социальных классов. Под занавес полуторачасовой буффонады, после того как персонажи упьются, наблюются, начистят друг другу морды, настреляются, наворуются, нахамят, натанцуются и наорутся до усёру, все в заключительных кадрах сольются в экстатическом объятии, проливая слезы счастья и осознания великого народного единства. Вон даже кинокритик Антон Долин не удержался и затянул на брудершафт с актёрами на экране «треклятую лепсовскую “Натали”»!

Фильма «Горько!» — очень весёлая, очень добротная и очень опасная кинокомедия. В последнее время я стал замечать, что именно этому жанру повсеместно в мире отводится роль главного убойного оружия идеологической пропаганды (чего стоят одни только «шедевры» Саши «Барона» Когана!). Выбор, впрочем, логичен, поскольку именно удачная комедия способна оказать на зрителя воздействие, не сопоставимое по мощи ни с какими драмами и трагедиями.

Правда, и требования к удачной комедии несопоставимо выше, чем к мелодраме или той же трагедии: снять по-настоящему смешной фильм очень и очень сложно. Создателям «Горько!» задача оказалась по плечу: фильм веселит и развлекает на протяжении полутора часов.

Расстраивает лишь самая малость — лживый пафос фильма, оправдывающий любую мерзость и скотскость хмельного, воровского, бездуховного и безнравственного бытия народа ради иллюзорной сверхзадачи — гражданского примирения. Из-за этого пафоса фильм «Горько!» я не могу расценивать иначе как образец охранительного казённого искусства. Правда, высококачественный и талантливый. Оттого — ещё печальнее.

## История с астрономией, или процесс важнее результата

Автор: Дмитрий Вибе

01 декабря 2013

После одной из недавних лекций я услышал упрёк, что слишком много внимания уделил истории вопроса, из-за чего у меня меньше времени осталось на описание современного состояния дел. Я и в самом деле люблю углубиться во тьму веков и попытаться осознать самому (и объяснить другим), как именно астрономическая наука пришла к тому или иному пониманию. Это всегда поучительно: снова пройти всю логику рассуждений и заблуждений на пути к решению какой-либо конкретной задачи.

Мне субъективно кажется, что истории в школьном курсе физики всегда было больше, чем в школьном курсе астрономии. Вспомните учебники физики: можно ли найти такой, в котором рассказ про тело, погружённое в жидкость, обходился бы без легенды о голом Архимеде? Заговорите об ускорении свободного падения — и в памяти возникнет Галилей, бросающий что-то с Пизанской башни. А вот подумайте о законах Кеплера. Легко ли приходят в голову (и приходят ли вообще) какие-либо «бытовые» подробности их открытия? (Что-нибудь типа «Кеплер открыл свои законы, наблюдая за шариком рулетки в казино».) Конечно, на астрономию всегда давали мало часов, и их не хватало на всякие исторические красивости. Но есть, я думаю, и другая причина. В силу специфики астрономических методов познания путь к более или менее «окончательному» пониманию оказывается куда более извилистым, чем в физике или химии. Описывать все его виражи — даже самых щедрых часов не хватит.

С другой стороны, если представлять читателю или слушателю только конечный результат, обоснованность этого результата может вызвать законные сомнения. То есть так можно было поступать лет тридцать–сорок назад, когда утверждения учёных воспринимались как безусловная истина. Но сейчас далеко не все, например, слушатели готовы покорно верить всем словам, например, лектора. Это вполне объяснимо: я лет тридцать–сорок назад лекции не читал, но подозреваю, что тогда к лекторам, да и вообще к людям, говорящим от имени науки, требования были выше, чем сейчас. Современные же требования хорошо иллюстрируются тем, как ТВ обычно объясняет желание взять именно у меня комментарий по какому-либо вопросу: «Ну и что, что это не ваша тема. Зато вы так хорошо говорите!»

Согласитесь, что в этих обстоятельствах слушатель имеет право на некоторое недоверие. А я, в свою очередь, не имею права автоматически загружать его набором фактов и интерпретаций. И потому я часто пытаюсь разговор собственно по теме предварить некоторым историческим экскурсом, который может, во-первых, быть не менее интересным, чем сама тема, во-вторых, раскрывать её более полно, чем простая констатация текущего положения дел.

Добавьте к этому специфичную для астрономии ситуацию с терминологией: астрономический термин часто отражает именно историю своего появления, но никак не связан с текущим смыслом. В отрыве от истории термин иногда становится не указателем на пути к пониманию, а, напротив, препятствием на этом пути. Классический пример — Большой Взрыв. Сколько людей, услышав про него, начинают ломать себе голову над вопросом, что и где взорвалось? И насколько им было бы легче, если бы они с самого начала знали, что в основе этого словосочетания лежит то ли шутка, то ли метафора, усугублённая крайне неудачным переводом на русский язык... (Кстати, не знает ли кто-нибудь, кто автор этого перевода? В интернете пишут исключительно, что термин «Большой Взрыв» придуман Фредом Хойлом. Вот так он взял и придумал: «Bolshoj Vzryv». И ехидно засмеялся.)

Ещё один экземпляр из этой же области — чёрная дыра. Исторически чёрные дыры — это гипотетические объекты, существование которых предсказывается общей теорией относительности. Но эта история многими забыта, и потому нет-нет да и появляется что-то типа «нерелятивистского объяснения природы чёрных дыр», хотя у них по определению не может быть нерелятивистского объяснения. Оно может быть у объектов в ядрах галактик, в квазарах, в рентгеновских двойных, но не у чёрных дыр.

Или, например, почему Солнце называется звездой главной последовательности? Кто и куда следует по этой последовательности? Почему спектральные классы OB называются ранними, а классы KM — поздними? Это невозможно объяснить без вылазки в историю — историю о том, как в XIX веке считалось, что звёзды светятся за счёт сжатия, что они появляются на свет горячими и яркими, а потом постепенно остывают и становятся холодными и тусклыми, сдвигаясь по диаграмме Герцшпрунга-Рессела вниз и вправо — вдоль главной последовательности. Звёзды ранних спектральных классов и на самом деле считались молодыми, а звёзды поздних спектральных классов — старыми. Конечно, сейчас так уже не считают, но если не полениться и всё-таки рассказать об этом, станет понятно, что нынешняя термоядерная теория энерговыделения в звёздах появилась не в результате произвола всё того же Эддингтона, а только после того, как были отвергнуты другие объяснения, до поры казавшиеся более правдоподобными.

Вообще, стоит ли тратить время на прошлые заблуждения? Кому и что станет яснее в астрономии, если он узнает, что Гершель допускал наличие жизни на Солнце? В чём познавательная ценность истории с марсианскими каналами? Но нас же всё время призывают учиться на чужих ошибках. Сделать это невозможно, если о чужих ошибках своевременно не узнать. Конечно, астрономам в силу вечного недостатка наблюдательного материала свойственна большая фантазия, чем тем же физикам, но ведь Гершель писал об обитаемости Солнца не совершенно без оснований. Он пытался на основе имеющихся у него данных осмыслить природу солнечных пятен и совершенно правильно догадался, что пятна глубже и холоднее остального солнечного диска, но несколько преувеличил разницу температур.

Ещё один пример раскопал недавно, разбираясь с историей представлений о звездообразовании. Был в XIX веке такой замечательный человек Уильям Хеггинс, который первым пронаблюдал спектр газовой туманности (доказав тем самым, что она газовая). Ранее Гершель (уже совершенно без оснований) высказал предположение, что из некоторых туманностей могут рождаться звёзды. Хеггинс же на основании своих наблюдений считал, что закрыл это предположение. Он видел в спектрах туманностей линии излучения, а в спектрах звёзд наблюдались линии поглощения; если бы звёзды образовывались из туманностей, мы должны были бы наблюдать переходные объекты — одновременно и с линиями излучения, и с линиями поглощения. Поскольку Хеггинс таких объектов не видел, он счёл следующее: (попробую цитатой передать его пафос; сейчас в научных статьях так не пишут) «Туманности, испускающие газовый спектр, есть системы, структура и предназначение которых в отношении вселенной совершенно самостоятельны и имеют другой порядок, нежели обширная группа космических тел, к которой принадлежат наше Солнце и неподвижные звёзды».

Многие статьи прежних лет невероятно красивы стилистически, и их хотя бы за это стоит почитать. Но их достоинство не только в стиле. Верные слова и ошибки в них в равной степени представляют собой ту самую логику познания, о которой сейчас много говорят как о главном смысле изучения наук в школе. В этом контексте гершелевская жизнь на Солнце является примером того, что сейчас называется сверхинтерпретацией наблюдательных данных. А история каналов на Марсе — не просто забавная басня из прошлого, а нагляднейшая демонстрация того, что если человек хочет что-то увидеть, он это видит.

Отдельно хочется упомянуть такое занудство, как методики прошлых лет и веков. Это кажется уж совсем ненужным: какая сегодня разница, как был устроен спектроскоп Хеггинса и какими химикатами один из величайших наблюдателей Вальтер Бааде обрабатывал фотопластинки, чтобы повысить их чувствительность? Но мне кажется, что об этом тоже не нужно забывать. Во-первых, чем древнее прибор, тем проще объяснить принцип его действия. Во-вторых, изобилие астрономических фотографий создаёт иллюзию простоты их получения: ну что там, прицепил к телескопу фотик, открыл затвор, и всё. Но на самом деле всё гораздо сложнее, и здесь может быть важно узнать, какие ухищрения приходилось изобретать, чтобы пробиться во Вселенную глубже хотя бы ещё на одну звёздную величину.

На мой взгляд, история науки — этот тот случай, когда процесс не менее важен, чем результат. Пропуская описание процесса, преподнося современное знание на блюдечке с голубой каёмкой, мы в какой-то степени девальвируем его, низводя до уровня астрологии и прочих разновидностей маскирующегося под науку шоу-бизнеса, которым в плане процесса предъявить как раз нечего.

## Глубина резкости и эффект боке: изменение взгляда на проблему во времени и пространстве

Автор: Василий Щепетнёв

02 декабря 2013

Всякий раз, бывая в Санкт-Петербурге, стараюсь заглянуть в Русский музей, а в Русском музее — посидеть минут десять–пятнадцать перед картиной Репина «Торжественное заседание Государственного совета 7 мая 1901 года». Завораживающее зрелище. И очень поучительное для литератора. Шестьдесят человек размещены так, что нет ни суеты, ни тесноты, ни хаоса. Напротив, простора и для мысли, и для дела, и для фантазии на полотне изрядно. «Учиться, учиться и учиться», — бормочу я, подмечая ту или иную деталь, прежде ускользавшую от взора. Какая резкость! Телевидение высокой чёткости в действии. И лишь один обер-прокурор Святейшего синода Константин Петрович Победоносцев — не в фокусе. Смазан.

Понимай как знаешь. Может, он в движении. Уходит, откатывается в прошлое. Или же вообще принадлежит какому-то потустороннему миру. Не исключаю, что он просто не нравился Репину. Поле для догадок широко, поскольку Константин Петрович — натура сложная, сродни Достоевскому (кстати, они были приятелями). Бердяев считал, что Победоносцев и Ленин — два сапога пара, один правый, другой левый, оба не питают иллюзий насчёт природы человека. Флоровский прямо писал: «Есть что-то призрачное и загадочное во всём духовном образе Победоносцева». В общем, фигура уровня кардинала Ришелье, а то и покрупнее. И Репин сумел выделить Победоносцева именно тем, что сделал его облик размытым. Гений…

Но всё-таки в двадцатом веке предпочитали чёткость. И художники, и писатели, и фотографы. Особенно те, кто был поближе ко Двору. Так сказать, официальные. С членским билетом в кармане. Или с двумя, партийным и творческого союза. Ценились ясность и прозрачность. Самоучители того времени внушали: нерезкий снимок испорчен безнадёжно. Оптимально для съёмки, художественной ли, документальной — выставлять диафрагму 5,6 или 8. С выдержкой не длиннее одной сотой секунды для объективов с фокусным расстоянием в сто миллиметров. На объективах же отображалась красная точка: используя её, можно было добиться максимальной глубины резкости, в сегодняшней терминологии — ГРИП.

Действительно, смотришь на фотографии эпохи построения социализма и видишь многое. В деталях. Стоит лишь приглядеться.

И при решении той или иной проблемы тоже старались её, проблему, представить максимально отчётливо. На всю глубину. Нужно создавать авиацию? Значит, следует построить школы, университеты, технические училища, заводы, общежития. Для строительства нужна дешёвая рабсила; её даст деревня. Чтобы рабсила трудилась максимально продуктивно, нужны поликлиники, стационары, санатории, ясли, детские сады, продлёнка в школе. Клуб построить, дом культуры, театр, оперу, филармонию: чтобы культурно работать, нужно культурно отдыхать. Рабочие столовые с доступными ценами. И так далее — проекты занимали немало шкафов.

Гладко бывает только в проектах. Действительность вносила поправки, порой существенные, и с открытием детских садиков и домов культуры частенько опаздывали по сравнению с расчётной датой. Но по крайней мере никто не сомневался в их необходимости, и не сколько из-за абстрактного человеколюбия, сколько из трезвого расчёта: обученный работник пусть стоит у станка, а не умирает от туберкулёза или тетёшкается с младенцем. Выгоднее недельку–другую полечить, чем заново обучать.

Но сегодня начинающий фотограф прежде всего интересуется, как получить эффект «боке». Попросту — размытость. Чтобы на снимке был резким только один предмет, а остальное — затуманено. Это сегодня модно. Ну, модно и модно. Иногда интересно получается, иногда — не очень. Но желание побороть глубину резкости и подпустить тумана из области фотоискусства распространяется на все остальные области. Ясно и чётко ставится лишь одна задача, остальное обволакивается туманом. Порой естественным, чаще же искусственным. Во всех областях деятельности.

Взять, к примеру, здравоохранение. Если глубина резкости значительна, то пейзаж печален. Учат студентов плохо, поликлиники держатся на пенсионерах, молодёжь предпочитает частный сектор или вовсе немедицинское поприще, оборудование используется неэффективно, больные недовольны, врачи недовольны ещё больше, между врачом и главным врачом пропасть шире, нежели между лейтенантом и генерал-лейтенантом, учреждения закрываются, чтобы получить больничный, человеку с гриппом или вывихом стопы нужно ехать за пятьдесят километров по бездорожью, да и на чём ехать-то? В общем, проблемы. Применили боке, и определилась плоскость «О» — оборудование. На оборудование и направили все усилия. Купили томографы и прочую аппаратуру, а счастья нет.

Надо бы учить людей работать с новинками техники, но ведь выучишь, а он возьмёт и уйдёт на платные услуги. Вместе с томографом, купленным на бюджетные деньги. Как это получается, непонятно, но получается сплошь и рядом. Да и пункт «П»: пациент тоже не рад. Положим, узнал он с помощью новейшей техники, что болен, а лечить болезнь умеют далеко. В Израиле. Или в Германии. Но денег нет. Какой форум ни открой, в какую газету ни загляни (да что в газету — в собственный почтовый ящик), отовсюду призывы о помощи: «Срочно нужны деньги для лечения в Германии» — и указаны адреса, куда эти деньги переводить. Положим, часть призывов — обман, но есть ведь и настоящие больные. Что делать?

При наличии врождённой сострадательности посылают по мере сил, но на пятой или десятой просьбе силы обыкновенно истощаются, и человек остаётся с бедой, своей и чужой, один на один. Ну да, есть повод сказать в очередной раз, что народ, не кормящий своих врачей, кормит чужих, что покуда здравоохранение накрепко застряло в пункте «Ж», мало проку вкладываться в пункты «О» или «П». Но кому от таких высказываний легче?

Или другой пример, тоже из повседневной жизни. Узнаём вдруг, что чиновник такой-то совершил неправомерные действия, в результате чего нанёс казне ущерб на десять миллиардов то ли рублей, то ли евро. Видим лицо чиновника. Остальное в тумане. Боке. Начальники всегда ни при чём: они не казнокрады, они доверчивы. А потом и главный виновник торжества тает в тумане. Да и убыток оказывается не убытком, а так… ошибкой расчёта.

Отсутствие глубины мышления ведёт к решениям простым, одноходовым. На уровне четвёртого шахматного разряда. Против неискушённых новичков работает. Но если игрок по ту сторону доски достиг уровня первого разряда, шансов на ничью нет. О победе и не помышляй.

Однако любителей боке по ту сторону доски ничуть не меньше, чем по эту. Равновесие сохраняется. Что даёт и отсрочку, и надежды, и время на возвращение глубины резкости.

## SnapChat — разрыв стереотипов

Автор: Сергей Голубицкий

02 декабря 2013

Сегодня предлагаю читателям первое приближение к всестороннему осмыслению и оценке события, которое хоть и удостоилось общественного внимания, однако явно не на уровне, соответствующем его значимости. В любом случае акцент мировой прессой был сделан на традиционной мякине — сенсационности, а это совершенно не то, на что хотелось обратить внимание почтенной ИТ-публики.

Событие, о котором идёт речь, — это отказ маленькой калифорнийской интернет-конторки SnapChat от немыслимо щедрого предложения Марка Цукерберга продаться за $3,2 млрд! Я предлагаю читателям анализ события в трёх приближениях:

— сегодня мы попытаемся объяснить популярность SnapChat, а заодно — рассмотреть мотивы, лежащие за готовностью Facebook заплатить за проект невероятные деньги, притом что проект этот не генерирует никакой прибыли;

— завтра мы оценим полный спектр гипотез, объясняющий нежелание 23-летнего Эвана Шпигеля ложиться под Марка Цукерберга;

— послезавтра — самое интересное! — попробуем наложить биографическую информацию Эвана Шпигеля, просочившуюся в прессу, на статистически значимый портрет современного ИТ-предпринимателя, и проследить взаимосвязь этого портрета с тактикой выведения на орбиту Ит-стартапов, его раскрутку и стратегию долгосрочного развития.

Вот такие вот у нас амбициозные планы. Надеюсь, справимся, если, конечно, тема мне не надоест раньше времени :-).

За всеми подробностями и внешними атрибутами события я отсылаю читателей к посту Жени Золотова от 15 ноября («С Цукербергом не по пути: как Snapchat отклонила предложение на три миллиарда»): в нём вы найдёте отличную выжимку все фактов, доступных прессе по горячим следам.

Для тех, кому совсем лень что-то перечитывать, восстанавливаю поверхностную канву: SnapChat — это интернет-проект, который сегодня являет собой усилия двух выпускников Стэнфорда — 23-летнего Эвана Шпигеля и 25-летнего Бобби Мерфи — создать социальную сеть нового типа.

В концептуальном плане SnapChat можно определить как антисоциальную сеть, поскольку в её основе лежит принцип, прямо противоположный тому, что мы находим во всех известных на сегодня образцах — от Facebook до Twitter и Instagram, через «Одноклассников» и Google +.

Системообразующая идея всех современных социальных сетей — удовлетворение потребностей массового человека в самоотражении. Оставить след в жизни любой ценой — вот глубинный импульс всего живого на земле, начиная от амёбы и заканчивая девочкой Марусей, проводящей в «Одноклассниках» 24 часа в сутки. Как вы понимаете, перед нами классическая теория, столь милая сердцу Владимира Ильича Ленина.

«Лайкание» и прочие формы поглаживания по головке — это уже производный импульс, который участник социальной сети оценивает как приятный бонус. Первично, конечно, лишь само желание застолбить хоть какую-то территорию в подлунном мире, оставить хоть какой-то след, пусть даже в форме фотографий любимой кошечки, удавшегося спагетти или ретвита полюбившейся чуждой крылатой мысли.

Главное в самоотражении — иллюзия вечности и бессмертия. И то и другое осознают создатели социальных сетей — и всячески стимулируют эту иллюзию, фиксируя по мере сил и возможностей каждый пук пользователя. Помните, как сложно было до недавнего времени избавиться от аккаунта на «Фейсбуке»? На меркантильном уровне препоны для полного удаления своих записей можно, конечно, оценить как нежелание Марка Цукерберга терять клиентуру и прибыль.

Однако у этого нежелания есть гораздо более глубокая причина, которая кроется в презервации иллюзии вечности у нетизана, его вечного присутствия вовне (пусть даже это «вовне» и виртуально), обеспечении его бесконечной длительности во времени.

И вот теперь представьте, что приходят два пацана и разрушают всю стройную конструкцию, на которой возвышается не только самая доходная модель монетизации интернета, но и философия, с помощью которой последние 200 лет умные люди пытаются объяснить смысл бытия и человеческой мотивации! Вместо того чтобы всячески увековечивать память нетизана, сохраняя каждое его телодвижение и трафя инстинкту самоотражения, SnapChat эксплуатирует идею моментальности и быстротечности! Пользователи сервиса делают снимки и публикуют их в сети лишь для того, чтобы через очень короткое время эти снимки безвозвратно исчезли!

Мгновенная фотография: щёлкнул, показал, кому хотел, уничтожил и прошёл мимо — вот суть проекта, который без всякой прибыли уже оценивается в миллиарды долларов. Можно не сомневаться, что в скором времени ставки ещё подрастут.

Если бы SnapChat был лишь экстравагантной попыткой выделиться и предложил миру очередную несуразицу, вряд ли кто-то стал бы предлагать стэнфордским чудакам денег, причём в таких невменяемых объёмах. Феномен SnapChat, однако, в том, что антисоциальная идея, лежащая в основе этого сервиса, пользуется бешеной популярностью: в феврале 2013 года сервис SnapChat обрабатывал 60 миллионов «снэпов» (короткоживущих фотографий и видеоклипов) в сутки, в июне — 200 миллионов, в сентябре — 350, сегодня — 2 декабря — уже 400 миллионов!

То есть, проект (и, следовательно, подлежащая ему антисоциальная идея) не только безумно популярен, но и развивается невиданными темпами. У SnapChat сейчас более 100 миллионов пользователей, и увеличение их числа происходит экспоненциально. Ничего подобного не знала в своё время ни Facebook, ни какая бы то ни было другая социальная сеть.

Возникает закономерный вопрос: откуда берётся такая популярность у SnapChat (и опять же — у подлежащей ей «антисоциальной» и «антидиалектической» концепции?). Если рассуждать логически, то нежелание человека поддерживать в себе иллюзию вечности и, как следствие, нежелание участвовать в постоянном самоотражении в мире может возникнуть только в условиях стойкой антипатии к этому миру!

Внешний мир должен стать таким неприятным, таким отталкивающим и таким ненавистным, что человек готов на все ради того, чтобы устраниться из этого мира, перестать с ним соприкасаться. Даже если это и противоречит глубинным импульсам, которые до самого последнего времени человечество полагало аксиомой.

Теперь вы представляете, какая глубина социального и психологического конфликта кроется за популярностью SnapChat?! В мире сегодня запущены такие процессы, которые меняют все наши привычные представления. Рискну предположить, что повальная волна легализации однополых браков (читай: вынесение смертного приговора собственному роду!), захлестнувшая всю западную цивилизацию, является лишь ещё одним проявлением все тех же процессов тотального самоуничтожения, которые мы наблюдаем, анализируя феномен популярности SnapChat.

Говорят, что львиная доля пользователей SnapChat — это тинейджеры, причём совсем юного возраста. На мой взгляд, это более чем закономерно, поскольку с годами у человека вырабатывается иммунитет к враждебным проявлениям внешнего мира, который позволяет ему противостоять стрессу и оправдывать вещи неприятные и неприемлемые. Тинейджер, напротив, совершенно беззащитен перед внешним миром и при каждом всплеске агрессии вынужден ретироваться, как правило, замыкаясь в себе и прячась в кокон своего потревоженного «Я».

Фотография (то есть отражение личного бытия), которая по правилам игры может существовать в мире лишь несколько секунд, — это совершенно гениальная метафора, позволяющая человеку сохранять внешние атрибуты социальности (без которых прямой путь в аутизм), но при этом никак не укореняться во внешнем мире, вызывающем отвращение!

После того как мы разобрались с популярностью SnapChat, можно ответить на второй вопрос сегодняшней повестки дня: зачем Facebook хочет купить неприбыльный стартап? Благо вопрос этот очень простой. Во-первых, прибыльность — дело наживное, и с учётом экспоненциального роста пользовательской базы SnapChat, можно не сомневаться, что монетизация проекта — вопрос времени (причём очень скорого). Во-вторых, совсем недавно компания Марка Цукерберга публично признала тревожную тенденцию оттока пользователей из социальной сети, причём пользователей именно самого пубертатного возраста!

Те самые тинейджеры, чувствительные к фальши окружающего мира, первыми стали покидать корабль, построенный на судоверфи лжи. Куда они уходят? Туда, где им более комфортно. В том числе — и на SnapChat. При столь очевидном совпадении причин, подлежащих двум тенденциям (экспоненциальный рост SnapChat и отток тинейджеров из Facebook), предложение $3,2 млрд проекту Шпигеля / Мерфи — как минимум no-brainer.

Единственное, что смущает, так это гигантская сумма. Однако таковой она смотрится лишь со стороны: в рамках бухгалтерии Facebook это чуть больше полугодовой выручки. Не такая уж и невероятная плата за проект, который может оказаться волшебной палочкой для обеспечения собственного выживания.

Завтра поговорим о мотивах Эвана Шпигеля, заставивших его отказаться от щедрого предложения Facebook.

## Энтузиасты со смартфонами против АНБ

Автор: Михаил Ваннах

02 декабря 2013

О том, что Агентство национальной безопасности следит со своими верными британскими оруженосцами за всем и всеми — включая канцлерин Меркель, — теперь благодаря Сноудену знают все. Ну а читатели компьютерной прессы знают ещё, что для слежки используется сбор метаданных. Официальные представители спецслужб — внушающие доверие примерно столько же, сколько доктор Геббельс, — рассказывают, что эти данные ну совсем никак не могут быть употреблены во зло… Как их поймать на вранье — поверив словам перебежчика?... Но вот разоблачить вранье АНБ методами науки взялись учёные из Стэнфорда.

Задача, стоявшая перед ними, может формулироваться примерно так. Известно, что мы живём в окружении огромного числа «умных» машин, непрерывно выполняющих, кроме своих задокументированных функций, огромное количество действий, о которых мы не знаем, но которые от нашего незнания отнюдь не исчезают. Возьмём недавний скандальчик с телевизорами LG Smart TV. Британский исследователь кибербезопасности DoctorBeet's раскопал очень забавное свойство этих неплохих устройств… Они следят за пользователями!

Каждый такой прибор собирает данные о телевизионных каналах, просматриваемых пользователями (какой и когда смотришь), и отсылает их на серверы компании LG. Кроме того, он просматривает файлы на вставляемых в USB-разъёмы флешках — и аккуратненько шлёт данные и о них… Причём очень смешно: в меню LG Smart TV есть возможность отключить функцию «Сбор информации о просмотре», однако информация и после этого продолжит передаваться на серверы LG в прежнем объёме.

Информация эта очень важна. Достоверные данные о том, что же именно смотрит зритель, представляют очень большую ценность и для рекламного рынка, и для внутренней организации электронных медиа, и для политтехнологов… Ну и, конечно же, для пламенных защитников авторских прав (этим как раз интересна информация о файлах с флешек). Раньше подобные данные получали по небольшой выборке согласившихся на участие в исследовании зрителей. Ну а теперь в репрезентативную группу включается каждый покупатель «умного телевизора».

Эдакий Большой Брат в миниатюре. Но — негосударственный. Купленный каждым самостоятельно. Заточенный на сугубо коммерческие нужды. И вроде бы функцию эту в результате скандала решили отключить. А со спецслужбами так не поступишь. Плевали они на скандалы… Да и наоборот: разоблачения притулившегося у русских Сноудена окажутся — на какой-нибудь закрытой сенатской комиссии — аргументом в пользу увеличения расходов. Надо же, мол, компенсировать ущерб от разговорчивого перебежчика, отметившегося и в Китае…

Так что разоблачения от DoctorBeet's абсолютно высокоморальны: человек взял и пощупал повнимательней и попридирчивей купленный им потребительский прибор. Что — при наличии желания и времени может проделать каждый из нас. А вот Сноуден — перебежчик. Нарушивший какие-то там подписки… И даже те, кому глубоко плевать на Security ихнего заокеанского Homeland, должны учитывать такую возможность, что разоблачитель-то заслан для внедрения в спецслужбы иной страны…

Достоверно-то разузнать о деятельности спецслужб можно, лишь разгромив страну, где они находятся, и обнародовав документы на Нюрнберге каком… Но это — большая редкость. А до этого что ж — верить словам того, кто нарушил присягу, что он нечто видел или кто-то ему что-то рассказал?.. Нефальсифицируемо по Попперу получается, непроверяемо методами естественных наук. Ну, как вера до Галилея в то, что ядро падает быстрее пули… Значит, надо отыскать способ проверять сообщения перебежчиков методами естественных наук. Для начала — хотя бы в том, что касается слежки по метаданным.

И вот такой проект организовали исследователи из Стэнфорда. Называется он MetaPhone project и интенсивно привлекает добровольцев, как увидит всякий прошедший по ссылке. Зачем же понадобились волонтёры? А затем, чтобы легальным путём получить метаданные. Дело в том, что государственным спецслужбам метаданные передают операторы сотовой связи: это входит в условия их лицензии (подобно тому как покупатели LG Smart TV подписывали «пользовательское соглашение», разрешающее вышеописанные действия телевизоров).

А где взять такие данные исследователям? Вариант был найден: участникам эксперимента предлагали установить на свой смартфон приложение, эмулирующее деятельность операторов сотовой связи по сбору метаданных, которые в дальнейшем могут быть доступны кибертихушникам. Точно так же, как любители астрономии могут установить на смартфоны приложение Fireballs in the Sky, которое позволит им зафиксировать и передать обсерватории параметры болида, пролети он рядом.

А приложения проекта MetaPhone, устанавливаемые на Android-устройства, следят не за небесными камнями, а за самими носителями смартфонов. Из служебной информации (а ещё бумажная «Компьютерра» рубежа веков учила, как вывести на экранчик старой Nokia температуру на базовой станции и расстояние до неё) они выделяют то, что является аналогом доступных ОПСОСам и спецслужбам метаданных, шифруют отчёты и отсылают на сайт проекта. Для собранных таким путём данных появилось даже новое слово — Crowdsourced, по аналогии с набирающей популярность методикой финансирования «всем миром».

Компьютерщик и юрист Джонатан Майер решил бросить вызов АНБ.

Организатор проекта аспирант в области компьютерных наук и права Джонатан Майер (Jonathan Mayer) из Стэнфорда поставил своей целью проверить утверждения АНБ о том, данные, что собираемые операторами сотовой связи вроде Verizon, совсем безобидны, содержат лишь сугубо служебную информацию и вовсе даже и не могут быть употреблены для нарушения приватности добропорядочных граждан. Мол, они собираются лишь для нескольких подозрительных телефонных номеров. А по всему остальному массиву не отслеживаются даже данные о местонахождении абонента, не говоря даже об его идентификации. Именно на этом основаны аргументы защитников «программ слежки».

Но уже самые первые результаты, обнародованные Джонатаном Майером на основании данных, любезно предоставленных проекту MetaPhone самыми первыми несколькими сотнями добровольцев, показывают, что адвокаты кибертихушников, мягко говоря, кривят душой. Даже на основании такой, сравнительно небольшой выборки выяснилось, что очень даже легко отделять пары, находящиеся в романтических отношениях, от просто знакомых… Методика подробно описана по ссылке, и её легко представить по диаграмме ниже, отражающей последовательный отбор «подозреваемых» в связях.

Так MetaPhone накапливал данные, позволяющие выносить суждение о поведении человека.

То есть — выяснилась, причём не на уровне сплетен и разглашения гостайн, а на прочной методической базе естественных и точных наук, очень интересная вещь. Даже небольшой выборки метаданных и даже на не очень больших вычислительных мощностях, доступных энтузиастам, достаточно для того, чтобы выделить самые интимные стороны жизни человека. Ну, тут, конечно, надо учесть, что на призыв Джонатана Майера и команды MetaPhone прежде всего откликнулась молодёжь (при анализе специально выделялись те, кто обозначен в Facebook молодожёнами).

И уже этот этап проекта позволил поймать на лжи апологетов киберслежки. Она — в предоставляемом технологией обработки метаданных виде — позволяет собирать сведения о любом из нас. Как информация будет использована дальше — не важно: выдающиеся политики прошлого учили обращать внимание не на намерения, а на возможности… Что ж, Майер молод и оптимистичен, на своей страничке он декларирует целями добиться от Обамы коррекции политики в области приватности Сети, обеспечить техническими средствами приватность мобильных устройств…

Мы же запомним факт, что средства сбора и обработки метаданных делают жизнь любого из нас куда более прозрачной, чем это принято считать. Объяснить это легко. Слово Privatus родом из Рима. Но обозначало оно в тамошнем праве лишь частное, противоположное общественному. Частное лицо — тот, кто не солдат и не магистрат… Приватности в нынешнем понимании быть не могло. Нижний класс жил в инсулах буквально на головах друг у друга («На сорок восемь комнаток всего одна уборная» — это и про них…) Классы средние и выше проживали в окружении рабов…

А раба классифицировали как instrumentum vocale… Это значит «говорящее орудие». Говорящее! Сплетничающее с соседскими рабами, а доверенная служанка наушничает за туалетом своей госпоже… Да ещё тамошняя социальная жизнь — отслужил квирит сенаторского сословия «пиджаком»-трибуном в легионе, поселился отдельно — но и тут никакой приватности. Утром к нему приходят клиенты, арендатор да отставной декурион; разделит с ними лепёшку и идёт к патрону-дяде. У того хлебнёт винца, строится по порядку с другими клиентами — и марш с дядей к дядиному патрону, эдилу или консулу…

При таком образе жизни ничего не утаишь: ни как растерялся, попав в германскую засаду, ни с чьей женой встречаешься! Приватность пришла позже, в ХХ веке, когда домашнюю работу начали брать на себя орудия бессловесные, но удобные — стиральные машины-автоматы, пылесосы, СВЧ-печи и индустрия готовых продуктов… Но теперь в instrumentum vocale превращается смирнейший телевизор; им неизбежно является смартфон или мобильник… И самое главное — процесс будет идти и дальше. Его просто надо осознать и жить в соответствии с ним.

## Кто даст больше, или Скромное обаяние сытого детства

Автор: Сергей Голубицкий

03 декабря 2013

Сегодня у нас в планах анализ мотивов, побудивших 23-летнего Эвана Шпигеля отказаться от щедрого подношения из рук единоверного Марка Цукерберга $3,2 млрд. Фактура у этого события, безусловно, красочная, однако она интересует меня в гораздо меньшей степени, чем подсказки, таящиеся в демарше Шпигеля и приоткрывающие завесу над тайной современного ИТ-предпринимательства. Признаюсь, последний феномен интересует меня больше аукциона, устроенного юными создателями SnapChat.

В том, что перед нами аукцион, у меня нет ни малейших сомнений. Ни один вменяемый человек не будет отказываться от предложения купить его проект, которому едва пара лет от роду и который не приносит никакой прибыли. Купить за деньги абсолютно невообразимые. Деньги, на зарабатывание которых традиционным способом (то есть через реальный труд и производство) уходят жизни многих поколений. Неужели кто-то верит, что 23-летний мальчик отказался от $3,2 млрд ради принципа? Или амбиций войти в историю благодаря созданию чего-то великого? Вроде SnapChat... Я вас умоляю.

Отказаться можно только в одном случае: когда сложившиеся обстоятельства подсказывают, что предложенная сделка не является пределом мечтаний. То бишь: существуют предпосылки срубить ещё больше.

Можно возразить: куда ж ещё больше-то?! Неужто Эвану Шпигелю не хватит на 10 поколений вперёд суммы, одни проценты по которой при безрисковых вложениях исчисляются сотнями миллионов долларов ежегодно? Разумеется, Эвану Шпигелю хватило бы за глаза. Проблема (или счастье), однако, в том, что Эван Шпигель — это ещё не весь SnapChat. Вернее, совсем не SnapChat.

И дело тут не в его партнёре, соучредителе и старшем товарище Бобби Мерфи. Дело в венчурном капиталисте, который и создал условия для выхода проекта на сегодняшний уровень. Или кто-то поверил, что можно из папиного гаража наладить серверок, который будет играючи обрабатывать 400 миллионов фото и видеопостов в сутки? Поступающих от 100 с лишком миллионов пользователей?

SnapChat в том виде, как мы его сегодня знаем, — это детище Benchmark Capital, которая вывела идею Шпигеля и Мерфи на орбиту. В своё время Benchmark пыталась вложиться в Instagram, однако видного венчурного капиталиста обскакал все тот же вездесущий Цукерберг, который год назад действовал точно таким же брутальным образом, что и сегодня с SnapChat: выложил на бочку с ходу миллиард долларов. В отличие от SnapChat, сердца инстаграмщиков мигом растаяли, и они с чистой совестью легли под Facebook.

Benchmark Capital в 2012 году сильно разозлилась и, затаив зуб на Цукерберга, принялась искать что-то похожее на Instagram. Этим похожим оказался сервис SnapChat, в который и было вложено $13 млн. Именно на эти деньги проект Шпигеля / Мерфи и раскрутился.

В свете сказанного можно, конечно, предположить, что SnapChat отказался от $3,2 млрд Цукерберга потому, что предложение исходило именно от Цукерберга, «обидчика» Benchmark, но эта версия романтически наивна. В мире больших денег никто никогда ни на кого не обижается: там только считают. Хорошо и внимательно.

Можно не сомневаться, что венчурный капиталист Benchmark устами юного Шпигеля показал Цукербергу от ворот поворот только потому, что держал в голове более привлекательную сделку. Что и не преминуло просочиться в прессу: очень быстро после отказа от $3,2 млрд стало известно о другом предложении, поступившем SnapChat от китайских товарищей. Ещё до того, как на горизонте нарисовался Марк, интерес к антисоциальной сети Шпигеля / Мерфи проявил Пони Ма, один из учредителей Tencent, входящей в тройку самых крупных интернет-бизнесов Поднебесной.

Оказалось, что Пони Ма был даже щедрее Марка Цукерберга, поскольку предложил за стартап целых $4 млрд. Как видите, никакой сенсации на поверку в «сенсационном» отказе SnapChat от $3,2 млрд как бы и нет. Да и откуда ей взяться, если на столе все время лежало более привлекательное предложение?

Не всё, однако, так однозначно в нашей истории. Если бы вся интрига сводилась к закулисным заявкам из Китая, её бы и не стоило так долго мусолить. Дело в том, что разговорами о венчурных капиталистах мы несколько деформировали реальность. А реальность такова, что, независимо от вложений Benchmark Capital, компания SnapChat была и остаётся собственностью Эвана Шпигеля и Бобби Мерфи! Причём их доля в ней — решающая.

Иными словами, если бы не личный фактор, то никакого отказа от $3,2 млрд, которые Марк Цукерберг выложил наличными на бочку, не было бы, какую бы там обиду ни затаила Benchmark Capital на Facebook после неудачной попытки закрепиться в Instagram. Стоило Эвану Шпигелю реально захотеть получить эти деньги, его никто не смог бы остановить. Он бы продал волевым решением SnapChat, вернул Benchmark Capital полагающиеся ему $13 млн первичных инвестиций плюс любые проценты и любую заранее оговорённую долю — и был бы таков!

Но Эван Шпигель ничего не продал. Вполне вероятно, что его тоже заинтересовали перспективные переговоры с китайцами, однако предложение Tencent, каким бы большим в денежном выражении оно ни было, не может конкурировать по притягательности с предложением Facebook: магия наличных денег «здесь и сейчас» не имеет конкурентов в подлунном мире!

$3,2 млрд живыми деньгами сию секунду лучше $4 млрд в непонятной форме и когда-нибудь в будущем. Во всяком случае предложение Марка Цукерберга безоговорочно приняло бы подавляющее большинство живущих в мире ИТ-предпринимателей. А Шпигель не принял! Почему?

И здесь мы переходим к самой занимательной, на мой взгляд, части повествования: Эван Шпигель — не обычный ИТ-предприниматель! Вернее — вообще из ряда вон выходящий. Помянутое выше «подавляющее большинство» антрепренёров в нашей области — это выходцы из социальных низов либо из lower middle class (об этой статистике подробно поговорим, как и было обещано, завтра). Тогда как Эван Шпигель — выходец из элитной фамилии. Из самого настоящего upper middle class!

Папеле и мамеле Эвана Шпигеля — оба юристы. Причём не простые, а золотые. Мама Мелисса, самая юная выпускница в истории Гарвардской школы юриспруденции, украшала своим присутствием контору Pillsbury, Madison & Sutro (в формальных терминах — была партнёром) до тех пор, пока не вышла замуж за Джона Шпигеля, что позволило ей с чистым сердцем уволиться и стать домохозяйкой.

Джон Шпигель является партнёром адвокатской конторы Munger, Tolles & Olson, в которой его регулярные доходы измеряются десятками миллионов долларов. Эван Шпигель провёл детство в замечательном домике в элитном посёлке Хантингтон Палисэйдс (пригород Лос Анджелеса) стоимостью $4,6 млн.

После развода папа Джон оставил домик маме Мелиссе и купил себе другой — за $4,25 млн, расположенный неподалёку, на улице Toyopa Drive в Пасифик Палисейдс. Сына Эван перебрался жить в дом отца. В 17 лет у юного Шпигеля уже был чёрный драндулет Cadillac Escalade, который папа Джон купил за $56 тыс., но ему «приходилось много разъезжать по городу», а на громадном внедорожнике это делать, как вы понимаете, неудобно. Поэтому Эван попросил, а родители ему подарили другую машинку — более юркую и маневренную: 535-ую BMW за $75 тыс.

Ну и так далее — со множеством сочных подробностей (все желающие могут изучить семейное досье Шпигелей вот по этому журналистскому дознанию). Меня же сейчас интересует лишь главное обстоятельство: Эван Шпигель происходил из очень богатой семьи, утопал с детства в роскоши, и по этой причине у него выработалось совершенно специфическое ощущение денег. У Эвана Шпигеля никогда не было патологической жажды денег (и сопутствующего ему желания разбогатеть как можно скорее и любой ценой), которая является отличительной чертой разночинца и простолюдина!

Именно по этой глубинной психологической причине Эван Шпигель с лёгкостью отказался от предложения Марка Цукерберга — предложения, от которого никогда в жизни не отказался бы ни один среднестатистический ИТ-предприниматель, проведший детство, как я уже сказал, в постоянной нехватке материальных благ, отчего был снедаем завистью к богатым товарищам и знал единственную цель в жизни — как можно быстрее и круче разбогатеть!

Тонкости психологии мейнстрима ИТ-предпринимательства, а также связанную с ним социальную статистику мы рассмотрим завтра. Я также постараюсь показать, каким образом социальное происхождение руководителей ИТ-бизнеса предопределяет тактику и стратегию соответствующих компаний.

## Анатомия ИТ-предпринимателя

Автор: Сергей Голубицкий

04 декабря 2013

Реакция Эвана Шпигеля на «испытание большой деньгой» показалась мне столь необычной, что я интуитивно бросился искать реперные точки этой очевидной девиации от стереотипов в биографии юного предпринимателя. Где же ещё могут скрываться столь странные поведенческие паттерны? Интуиция не подвела, и вчера читатели могли воочию убедиться, что происхождение Шпигеля явно не соответствует сложившемуся стереотипу общественных представлений об образцово-показательном ИТ-пророке.

Мы все привыкли считать, что ИТ — это такая область знаний и деятельности, которая требует от демиурга особой пассионарности, складывающейся из целого букета мифов: фанатичная одержимость идеей, ради которой гениальные стартаперы готовы не вылезать из одной пары джинсов и майки неделями, ночевать в офисе и питаться гамбургерами с колой.

Одержимость непременно должна дополняться патологическим зарядом социальных амбиций, которые почти гарантированно рождаются из затяжного чувства материальной ущербности: вокруг однокурсники тусят с самыми красивыми девчонками, катая на подаренных богатыми папами кабриолетах, а у тебя дома в холодильнике шаром покати, потому что твоя мама-одиночка работает в две смены официанткой в местном кафе для дальнобойщиков.

Чёрная зависть отливается в такой сгусток амбиций и потревоженного самолюбия, что пассионарность будущего гения и ИТ-миллиардера раскаляется до 300 градусов по Фаренгейту — и он подчиняет все свои поступки и помыслы единственной цели: как можно скорее разбогатеть. Он ни перед чем не останавливается, даже если приходится идти по трупам. В контексте высоких технологий речь, разумеется, не идёт о мерах прямого физического воздействия: убивать никого не будут, но украсть чужую идею, попросить талантливых коллег написать движок, а потом с чистой совестью его присвоить, кинуть партнёров на бабки, заказать другу микросхемную сборку за десятую часть цены, уплаченной тебе заказчиком, — это пожалуйста, на каждом углу!

Напомню, что пока речь идёт лишь о стереотипе представлений широких масс о типичном учредителе звёздного ИТ-бизнеса. Иконой такого стереотипа, естественно, выступает Стив Джобс, Великий Бес мелких и низменных страстей разночинства, пассионарный и харизматичный провидец и вор чужих идей и изобретений. Обратите, кстати, внимание, как ловко общественное сознание занимается самообманом и деформирует реальность, подводя под привычный шаблон даже биографии, явно не вписывающиеся в стереотип. Хрестоматийный пример — Билл Гейтс, человек, весь успешный бизнес которого раскрутился исключительно за счёт родительских связей и элитного социального статуса семьи (великодушные заимствования чужих идей в расчёт брать не будем), однако общественное сознание упорно ассоциирует Билла Гейтса с эдаким бунтарём, нонконформистом, перекати-полем, сорвиголовой и чуть ли не продуктом контркультурного протеста. Не Джобс, конечно, но кто-то очень ему близкий по социальному происхождению и духу.

А теперь — surprise, surprise! Вы будете несказанно удивлены, когда узнаете, что воспроизведённый нами стереотип общественных представлений о типичном звёздном ИТ-антрепренёре чрезвычайно близок к данным объективной статистики! Для того чтобы реально оценить нетипичность семейного бэкграунда Эвана Шпигеля, я воспользовался данными одного из самых репрезентативных исследований в данной области, которое по заказу института Кауфмана (принадлежит фонду Ewing Marion Kauffman, входящему в десятку крупнейших частных фондов США; активы — $2 млрд) выполнила команда исследователей — Вивек Вадва и Алекс Салкевер из Университета Дюка, Радж Аггарвал из Акронского и Кристина Холли из Южно-Калифорнийского университетов.

Исследование называется «Анатомия предпринимателя» и состоит из двух частей — «Семейный бэкграунд и мотивации» и «Факторы успешного предпринимателя». Данные для статистического анализа были получены в результате опроса 549 учредителей успешных компаний, действующих в области высоких технологий (в первую очередь — компьютерная электроника, аэрокосмонавтика, оборонные предприятия и здравоохранение).

Позволю себе привести выжимку результатов исследования, ограничив их интересующим нас аспектом — семейным бэкграундом.

— 71,5% опрошенных бизнесменов происходят из среднего класса;

— менее 1% родились в чрезвычайно богатой семье (равно как и в чрезвычайно бедной);

— отцы 50,1% учредителей успешных компаний имели степень бакалавра и более высокие научные звания, то же относится к 33,9% матерей;

— 51,9% респондентов были единственными в семье, кто решил открыть собственный бизнес;

— идея создать свою компанию посетила 52% респондентов ещё в годы обучения в колледже;

— интерес к созданию собственного бизнеса почти в полтора раза выше у выходцев из самых нижних прослоек среднего класса, нежели у более обеспеченных респондентов;

— общая характеристика большинства опрошенных предпринимателей — серийность: в среднем каждый из них открыл более двух компаний (2,3);

— главный мотив для создания своей компании — сколотить большое состояние (74,8%). Показатель для выходцев из нижних слоёв среднего класса — 82,1%;

— отправной точкой выступает желание заработать деньги на перспективной идее (68,1%).

Цифры можно приводить и дальше (кому интересно — почитает сам по линку), однако и без того ясно, что материальная неудовлетворённость с детства являлась едва ли не ключевым стимулом для создания своего высокотехнологичного бизнеса.

У этого мотива есть две важных составляющих (это уже мои выводы из статистических данных, так что не ищите их в «Анатомии предпринимателя»)

1. Поскольку амбициозный предприниматель-разночинец на старте не имеет за душой ни гроша, то он готов идти на несопоставимо большие риски, чем предприниматель, происходящий из реально состоятельной семьи. Ему банально нечего терять.

2. Идея заполучить богатство как можно скорее превалирует над всеми остальными импульсами (желание оставить след в истории, реализовать гениальный замысел, чисто научные амбиции, установка на создание «семейного бизнеса» на века и т. п.).

Сказанное означает, что типичный ИТ-антрепренёр будет концентрироваться в своей работе в первую очередь на создании такого проекта, который можно быстро и успешно продать на сторону. Эту особенность прекрасно знают венчурные капиталисты, поэтому стремятся уже на этапе первичного финансирования мотивировать создателей высокотехнологичных бизнесов по максимуму, чтобы удовлетворить их зуд скорейшего обогащения, который, в свою очередь, отвлекает от усилий по созданию долгоиграющего предприятия.

Получив от инвесторов в начале пути серьёзные суммы денег, амбициозный антрепренёр-разночинец остепеняется, перестаёт дёргаться, не боится продешевить, а вместо этого сосредотачивается на корпоративном строительстве, которое имеет шансы дожить до реального взлёта (через IPO) и принести первичным инвесторам достойную компенсацию.

Как бы отреагировал на предложение Цукерберга Эван Шпигель, если бы его родители не были миллионерами? В 100 случаев из 100 Шпигель из семьи lower middle class, ни секунды не раздумывая, продал бы своё детище Facebook! Просто потому, что $3,2 млрд — это квинтэссенция ВСЕХ вожделений и мечтаний антрепренёра-разночинца.

Эвану Шпигелю несказанно повезло, что он — сын не простого, а золотого юриста (в обоих смыслах этого слова). Знакомство с раннего детства с «большой деньгой» дало ему совершенно иную шкалу ценностей и обеспечило выдержкой. Можно не сомневаться, что в конечном итоге Шпигель сорвёт гораздо больший куш, чем ему предложили сегодня. Но это уже будет другая история.