# Компьютерра PDA N276 (26.10.2013-01.11.2013)

Компьютерра

ОГЛАВЛЕНИЕ

Сергей Голубицкий: Голубятня: О важности размера для правильного кино

Василий Щепетнёв: Аналоговые и цифровые технологии, времена и судьбы

Дмитрий Вибе: Млечный Путь с пузыриками, или Звезда помогает звезде

Сергей Голубицкий: Зачем Google запускает воздушные шары в стратосферу?

Сергей Голубицкий: Oops, I did it again, или Почему Apple возвела убийство профессионального рынка в норму

Сергей Голубицкий: Как социальный поиск изменил картину мира

Сергей Голубицкий: IPO — как это делается на примере Twitter

Дмитрий Шабанов: Три вывода, которые можно сделать после обсуждения причин различий между людьми по цвету их кожи

Сергей Голубицкий: Анонимность, эффект растормаживания, коммунальная идентичность и упыри на форумах интернета

## Голубятня: О важности размера для правильного кино

Автор: Сергей Голубицкий

26 октября 2013

Сегодня вместо традиционной кинорецензии в «Голубятне» пойдет речь о том, как правильно смотреть кино. На форумной ветке «Тихоокеанского рубежа» кто-то иронично полюбопытствовал: как, мол, автор смотрел великий мегахит? Небось, на компьютере? Иронию понять можно: в фильме дель Торо нет никаких достоинств, кроме спецэффектов, которые по определению невозможно воспринимать на маленьком экране компьютера (или 20-дюймового телевизора) с игрушечным звуком из пищалок.

Скажу больше: любое кино (а не только мегахиты-пустышки) очень проигрышно смотреть на маленьком экране и с плохим звуком! Поэтому идеальное место для просмотра любого фильма — это кинотеатр. И это всем понятно. Точно так же, как и лучшее место для жизни — это родовой дворец в Монте-Карло (или частный обустроенный остров на худой конец). Проблема только в том, что не каждый может себе позволить жить в родовом дворце и каждый вечер чесать в «Мегаплекс».

Можно развить тему глубже и сказать, что заменой кинотеатра вполне может стать его миниатюрная версия, то есть кинотеатр домашний. «Истинно», — говорю я вам, ибо домашний кинотеатр и в самом деле является идеальным решением для тех, кто хочет смотреть фильмы, не выходя из дома, однако же с минимальным отклонением от эталона.

О том, что домашний кинотеатр — это очень хорошо, я знал уже в начале нулевых годов, обчитавшись обзоров обласканного Epson «Антонелло» Козловского. Знал, но не видел практического решения вопроса в силу трех обстоятельств: во-первых, LCD-проекторы были в моем представлении невменяемо дороги, во-вторых, альтернативная технология DLP находилась в зачаточном состоянии, поэтому «эффект радуги» был практически гарантирован, в-третьих, у меня просто не было такого места, которое я считал бы своим постоянным домом.

Если первое и второе обстоятельство однозначно являлись вопросом времени (что и подтвердилось дальнейшим развитием технологий), то последнее с годами не только не изменилось, но и усугубилось: к моим московскому, молдавскому и украинскому домам добавились ещё и Подмосковье с Индией. Соответственно, мне нужно было либо создавать пять домашних кинотеатров, либо ждать оптимальных мобильных решений. И я принялся ждать.

Забегая вперёд, скажу, что я своего часа дождался и решил-таки окончательно вопрос с качественным просмотром фильмов — занятием в моей жизни весьма важным и ценным. То есть буквально два месяца назад появились на рынке варианты, которые сняли все три проблемы: цены, качества воспроизведения и мобильности. Одним из этих вариантов я тут же воспользовался и теперь, пребывая в абсолютной нирване, считаю своим долгом поведать читателям нечто, о чём они наверняка не догадываются. Не догадываются потому, что могли в свое время (на пике ценового безумия и технологического застоя, который мы наблюдали лет пять тому назад) махнуть рукой и перестать следить за развитием технологий.

Итак, формализую требования к идеальному (в моем экстремальном случае) решению с организацией мобильного домашнего кинотеатра:

— проектор должен иметь вменяемую цену (не более 1 000 долларов);

— разрешение проектора должно быть не менее 1200×800 пикселей (идеально, конечно, 1920×1080);

— технология, если это будет DLP, должна обеспечивать такой комфорт просмотра, который ничем не уступает эталонному LCD;

— уровень шума, порождаемого системой охлаждения проектора, не должен превышать 33–30 дБ (мой личный порог комфорта);

— яркость проектора должна быть не менее 1 000 люмен;

— вес проектора не должен превышать полутора килограммов.

Представьте себе, что первые в мире проекторы, удовлетворявшие всем этим требованиям, появились на рынке только летом 2013 года! В минувшем году технологии придвинулись почти вплотную: модели LG PA70G и Acer K330 были очень компактными, с хорошим разрешением, совершенно безупречным качеством воспроизведения, благодаря использованию технологии DLP нового поколения, с низким шумом и даже с дополнительным бонусом в виде светодиодной (LED) лампы, которая обеспечивает вместо традиционных 2–5 тысяч часов работы (означающих замену лампы раз в два–три года, если не перегорит раньше, по цене от 200 долларов и выше) 20–30 тысяч часов, то есть пожизненно (скорее выйдут из строя все остальные узлы проектора, чем перегорит LED-лампа).

Единственное, что меня не устраивало в оптимальных для моей ситуации моделях 2012 года, — это относительно слабый световой поток — 500 люмен. А также — контрастность 4 000:1, которая мне лично кажется неудовлетворительной. Тем не менее я чуть было не купил себе LG PA70G, однако вовремя остановился, прочитав на форумах массовые жалобы на плохое качество фокусировки в этой модели.

Летом 2013 года Acer анонсировала новую модель — K335, практически идеальный проектор для полноценного наслаждения просмотром фильмов в мобильных условиях: широкий формат, разрешение 1280×800, светодиодная лампа, контрастность 10 000:1, громкий встроенный динамик (3 Вт), изумительные габариты (220×42×170 мм) и вес (1,2 кг), комфортный уровень шума (33 дБ при нормальном просмотре, 29 дБ в экономичном режиме), а главное — яркость 1 000 люмен, оптимальный минимум моего комфорта (1 800–2 000, конечно, было бы лучше, но не уверен, что это не сказалось бы на уровне шума).

Одновременно с Acer K335 на рынок вышла модель Optoma ML1000, которая, на мой взгляд, значительно превосходит K335 по характеристикам (контрастность 15 000:1, совершенно умопомрачительный встроенный звук — два стереодинамика по 3 Вт с поддержкой SRS WOW HD Sound), однако проигрывает в габаритах (тяжелее и более громоздкая). Но в нашем диком отечестве на ML1000 установилась невменяемая цена — от 40 500 до 50 000 рублей, что автоматически лишает этот проектор какой бы то ни было конкурентоспособности, потому что в таком ценовом диапазоне находятся уже проекторы несопоставимо более высокого класса (LCD и Full HD).

Итак, Acer K335 стоимостью 28 тысяч рублей стал лучшим решением всех моих проблем с просмотром фильмов в достойном качестве в условиях постоянных географических перемещений: проектор весом с Macbook Air, умещающийся в мой рюкзак вместе с двумя ноутбуками, плеером, видео- и фотокамерой, идеально подходит для того, чтобы путешествовать со мной и в Индию, и в Молдавию, и на подмосковную дачу, и вообще куда угодно.

Помимо проектора для домашнего кинотеатра, требуются более или менее приличный звук и экран. Последний атрибут — абсолютный must, если, конечно, вы хотите реально наслаждаться просмотром фильмов.

Двухметровые экраны суперкачества (скажем, производства Draper) стоят свыше 30 тысяч рублей, то есть дороже самого проектора. Видимо, это для тонких эстетов — из тех, кто на глаз научился различать пиксели iPhone 5. Для примитивных пацанов вполне подойдут двухметровые экраны, цена которых находится в диапазоне от 2 500 до 3 500 рублей (это вместо со штативом). Свой выбор я остановил на Classic Gemini 203×153 со штативом за 3 100 (плюс докупил чехол для переноски).

Я, к сожалению, совершил ошибку, выбрав мобильный вариант экрана на треноге, поскольку его мобильность оказалась условной: двухметровый экран замечательно складывается в сумку, однако весит при этом под 20 кг. Как вы понимаете, в Индию на самолете такое не потащишь, а главное — этого и не надо делать! Потому что цены, как вы только что убедились, на экраны совершенно символические: без штатива они стоят около двух тысяч рублей.

Так что я решил отвезти уже купленный экран на дачу, а во всех остальных помещениях моего существования установить стационарные настенные экраны (наведя справки, узнал, что в Индии 2-метровый экран стоит в пересчёте на наши деньги около 700 рублей). Есть также смысл рассмотреть вариант покупки экрана с автоматическим приводом (есть даже на дистанционном управлении); цена на таковые начинается с 7 тысяч.

Проекция Acer K335 при включённом боковом свете в комнате.

Таким образом, мы получаем совершенно фантастический deal: мобильный проектор — 28 500, плюс 3 000 за экран, плюс 2 000 за более чем пристойный звук 2+1 от питерского «Диалога», итого 33 500 рублей за полноценный домашний кинотеатр. Дешевле iPhone 5s. Однако поверьте: если от «Айфона» вы затоскуете уже через неделю (сожалея о потраченных не в коня деньгах), то от домашнего кинотеатра никогда больше не откажетесь. Вы просто никогда не согласитесь смотреть фильмы ни на чём другом — даже на полноразмерной плазме. Проектор создает ни с чем не сопоставимый эффект присутствия и обеспечивает совершенно иного уровня удовольствие от просмотра.

Проекция Acer K335 в тёмной комнате.

Главная же прелесть мобильного домашнего кинотеатра — он всегда будет с вами, куда бы вы ни отправились.

P.S. Совершенным перфекционистам, наверное, есть резон чутка повременить: уже анонсированы и в скором времени появятся в продаже первые модели светодиодных ультрапортативных проекторов с разрешением Full HD!

## Аналоговые и цифровые технологии, времена и судьбы

Автор: Василий Щепетнёв

27 октября 2013

Есть на шахматном сервере «PlayChess» полянка, где между собой играют программы. Круглосуточно, день за днём. Попасть на полянку, Engine room, не трудно, стоит лишь купить рублей за двести или триста локализованную шахматную программу от ChessBase — если живешь в России. А если в Германии, то не локализованную, уже за евро. С программой можно не просто попасть на полянку, а выставить на бой гладиатора. Пусть защитит честь страны, города, завода или лично собственника программы. Выставить на бой и посмотреть, что получится. Или лечь спать, а посмотреть поутру. Проснуться, открыть базу данных и убедиться, что свежекупленная программа, по меткому выражению одного африканского вождя, «отгребла люлей по полной».

Причин тут несколько: свежекупленная программа, вполне вероятно, окажется программой второго эшелона. Прошли времена, когда «Шредеры» и «Фрицы» были вне конкуренции. Ситуация изменилась: сегодняшний победитель последнего, две тысячи тринадцатого года чемпионата шахматных программ, коммерческая Deep Junior Yokohama, непринужденно проиграет бесплатной Stockfish, и проиграет разгромно. Да и кто участвует в нынешних в чемпионатах? Очевидные лидеры чемпионат проигнорировали: орлы мух не клюют. Причина тому и скандал с лишением «Рыбки» титулов и званий, который авторитета этим чемпионатам (World Computer Chess Championship, WCCC) не добавил, наоборот. Вот и получается нечто вроде соревнования ветеранов и пенсионеров. А вот прежде… на первом чемпионате, в Стокгольме… советская «Каисса»… вздыхают памятливые любители шахмат.

Да и десктоп, вполне пригодный для всяких стрелялок-бродилок, не может на равных тягаться с шестнадцатиядерными (а в threads’ах — тридцатидвух-) умело разогнанными экзомозгами заядлых кибергладиаторов. Девятьсот девяносто девять человек из тысячи плюнут и продолжат играть собственным умом — хорошо ли, плохо, но всегда интересно хотя бы себе самому. А один из тысячи начнет священную войну. Будет разгоняться, добавляться, разбираться в лучших шахматных программах, а самый догадливый станет экспериментировать с настройками программы и дебютными книгами. Последнее наиболее перспективно при недостатке средств на многопроцессорный кластер: дебют во многом определяет судьбу шахматной партии (и далеко не только шахматной), и хороший дебют стоит Hyper-Threading (то есть «гиперпоточности»). Тем более что многие эксперты считают Hyper-Threading скорее злом, чем добром, — только для шахматных программ, разумеется.

Для общественной жизни этот тысячный — сплошной убыток, потерянный материал. Не станет кибершахматист на собрания ходить, на митинги всякие, даже пьянки-гулянки ему не милы. К чему тратить деньги на пиво, когда нужно купить SSD-диск для шестифигурных баз Налимова, а это больше терабайта. Семифигурные — все пятьсот терабайт. Какое уж тут пиво…

В чём прелесть затеи, ради чего ведется шахматные киберпоединки, постороннему и не понять. Бегство в иную реальность, желание представить себя могучим и непобедимым, просто тихое помешательство? И перед кем похвастаешь, что вот давеча мой парень, Гудини-Про, сыграл вничью с целым кластером? На всю страну ценителей программных ристалищ если сотня наберётся, уже много.

Ступенью выше (а масштабом — так и целым небоскрёбом) — сообщества футбольных болельщиков. Не на сотни идёт счёт, а на сотни тысяч — не диванных, а реальных, с дубинками и коктейлями Молотова. Давным-давно, когда футболисты числились рабочими на заводах или служащими в армии, милиции или ещё где-нибудь, тот же машинист, милиционер или военнослужащий как-то мог отождествить себя с игроком «Локомотива», «Динамо» или ЦСКА. Я знал заядлого болельщика московского «Торпедо», который в оправдание своей страсти говорил, что ему двадцать лет служит верой и правдой автомобиль «Москвич». Тоже довод, хотя в мало-мальски приличном судебном разбирательстве Перри Мейсон или какой-нибудь другой адвокат разобьет этот довод на мелкие кусочки, каждый кусочек разотрёт в порошок, а каждую крупицу порошка завернет в особливую бумажку и выставит на продажу учебных пособий: мол, вот вам «ненадёжные аргументы». Но то прежде, сегодня же фанату не нужно и таких аргументов.

Ему нужно фанатеть. Жить особой жизнью. Ездить по городам страны, шуметь, бросаться огненными шарами, крушить электрички, бить фанатов иных команд, желательно ногами. Зачем? Разное говорят. Из специфической формы любви к футболу — или всё же из желания шуметь, крушить и бить? Или всё же главное — ощутить себя частицей чего-то большего, нежели просто маленький человечек, песчинка среди пустыни? Если уж песчинка, то летящая в песчаной буре. Главное — находиться плечом к плечу со своими, понятными и близкими, за которых и кровь пролить не страшно, а уж громить электричку, возводить баррикады или штурмовать Бастилию — это как вожак скажет. Футбол — только разрешённый повод.

Кроме футбольных фанатов, есть и другие сообщества: люди, изучающие основы кройки и шитья (очень полезный кружок для фрондирующих личностей, от плясуний до олигархов), любители кошек-сфинксов, филателисты... Всех перечислять — многотомный труд получится. Назову лишь «Союз за освобождение рабочего класса» и «Общество вольных каменщиков». Тяга к единству, пусть даже к эрзац-единству, заложена в каждом или почти каждом человеке. Сила взаимного притяжения существует, на этой силе и сыграли умные люди, создав всякие фейсбуки, вконтакты и одноклассников с мирврачами. Замечательное изобретение. Вот где они, подлинные духовные скрепы. Без фейсбуков (я не о конкретной сети, а о явлении), боюсь, жизнь в стране была бы много тревожнее.

Если сравнить процесс телефонизации СССР и процесс интернетизации РФ, разница просто бьёт в глаза. В очереди на телефон в городе Воронеже можно было стоять и десять лет, и двадцать. Факт. Стандартный ответ — нет мощностей. Почему нет, не объясняли. Мне же всегда казалось, да кажется и сейчас, что ограничение накладывала система прослушивания. Ну, не было в госбезопасности безразмерных штатов. Полагалось столько-то слухачей на столько-то телефонных абонентов, из этого и исходили. Расширят штаты слухачей — расширят и АТС, и многолетний очередник получал наконец телефонную розетку. Но не наоборот. Интернет, цифровые технологии вообще резко повышают возможности контроля над бесконтактным общением. Более того, контроль над бесконтактным общением выходит надёжнее, выгоднее и удобнее контроля над общением контактным. Скажем, собираются филателисты, кошатники или ценители творчества Пикассо воочию, где-нибудь в скверике или заводском клубе. Обычное дело. Необходим информатор, без него — никак. Положим, информатора найти не сложно, уязвимых людей много, но ведь отчёты информатора-общественника (в смысле — работающего безденежно) должен читать уже профессионал на жаловании, а докладные записки профессионала — анализировать специалист, каковых всегда не хватает. В итоге и средства казённые расходуются не поймёшь на что, и эффективность трат сомнительна, и всегда есть опасение, что информатор не соответствует возложенной на него почётной обязанности искать и активно выявлять крамолу. Пишет, что обсуждали качество кошачьих кормов в Великобритании, а на деле клеветали на советскую действительность: речь, напомню, о временах аналоговых.

С цифрой иное. С цифрой за тысячей участников антиникелевого или прособачьего движения может эффективно наблюдать один человек. Даже не «или», а «и». И за одним движением, и за другим. Было бы подходящее программное обеспечение, выявляющее подозрительные слова и словосочетания. А человеку остаётся работа творческая: определять, какие именно слова и словосочетания на сегодня являются наиболее подозрительными. И потому очереди на мобильный телефон или кабельный интернет нет никакой: госбезопасности устраивать подобные препятствия столь же глупо, сколько пауку не пускать мух в свою паутину. Напротив, чем больше людей участвуют в сетевом общении, тем больше это общение становится управляемым. Хорошая пастушеская собака легко направляет тысячную отару на сочные пастбища. Кто управляет массами, тот и решает, куда пойдут люди: шуметь на стадион, возводить баррикады или штурмовать Бастилию. Потому строят как раз стадионы, деньги выделяют щедрой рукой на олимпиады и мундиали, а вот посидеть над шахматной доской лицом к лицу всё труднее и труднее. И в этом смысле PlayChess есть инструмент укрепления государства, а Engine room — идеал этого укреплённого государства.

## Млечный Путь с пузыриками, или Звезда помогает звезде

Автор: Дмитрий Вибе

28 октября 2013

В работе многих телескопов наблюдательное время распределяется между индивидуальными заявками и обзорными программами. Первые направлены на изучение конкретного объекта и получение конкретного результата, вторые — на наблюдение многочисленной группы объектов определённого вида или на построение карты определённого участка неба. При выполнении обзора задача получения конкретного результата не ставится. Надежды возлагаются на то, что обзором для самых разных целей воспользуются десятки астрономов. Конечно, в обзоре невозможно уделить каждой пяди неба значительное внимание, поэтому приходится жертвовать чёткостью и (или) глубиной проработки, зато широта охвата бывает иногда весьма значительной.

На космическом инфракрасном телескопе им. Спитцера было выполнено два крупных обзорных проекта по картированию неба в инфракрасном диапазоне — GLIMPSE и MIPSGAL. Первый обзор охватил длины волн от 3,6 до 8 мкм, во втором наблюдения проводились на 24 и 70 мкм. Собственно говоря, GLIMPSE и MIPSGAL можно было бы считать одним обзором, поскольку в обоих случаях картировался примерно один и тот же участок неба, но выполнялись они всё-таки на разных детекторах и разными командами, поэтому и упоминаются всегда раздельно.

В обоих случаях была составлена карта круговой полосы неба шириной в несколько градусов, в которую попал почти весь Млечный Путь, за исключением сектора в несколько десятков градусов в направлении, противоположном направлению на центр Галактики (это направление в просторечии именуется антицентром). Сейчас, кстати, близится к финалу проект GLIMPSE360, в результате выполнения которого инфракрасная карта Млечного Пути станет полностью кольцевой — правда, только на самых коротких длинах волн (3,6 и 4,5 мкм). В более длинноволновых диапазонах «Спитцер» после исчерпания запасов охладителя наблюдать уже не способен.

Карта неизведанной территории — это всегда новые открытия. Для обзоров «Спитцера» одним из таких открытий стали инфракрасные «пузыри», хорошо различимые на картах обзора GLIMPSE. Конечно, на снимках они видны не как трёхмерные оболочки, а как кольца или фрагменты колец. Но понятно, что межзвёздное вещество в Галактике не может так массово собираться в обручи, поэтому на самом деле это должны быть именно пузыри (если такое несерьёзное слово уместно применять к объектам, поперечник которых измеряется многими световыми годами), видимые в проекции на небесную сферу.

Правильнее сказать, что открытием стали не пузыри сами по себе, а их количество. Первый каталог пузырей, составленный по наблюдениям на «Спитцере», был опубликован в 2006–2007 годах и включал в себя около шести сотен полных или частичных колечек. Взгляните на одно из них — RCW120: правильная структура сделала его одной из икон современной инфракрасной астрономии (я его уже показывал в колонке про облака с кантиками). Зелёным цветом на этом снимке показано излучение на 8 мкм, красным — на 24 мкм. Именно изобилие таких псевдозелёных пузырей и вдохновило авторов каталога назвать первую статью о нём «Пузырящийся галактический диск».

Полная карта излучения галактического диска в ближнем ИК-диапазоне напоминает хаотические кружева, да и сами пузыри далеко не всегда имеют красивую и легко идентифицируемую форму. Поэтому придумать алгоритм для их автоматического распознавания никто пока не взялся. Выявление пузырей проводится старым добрым методом «на глаз». Чтобы придать поиску всенародный характер, создан даже специальный краудсорсинг-проект — The Milky Way Project, — позволяющий попробовать себя в идентификации пузырей всем желающим.

Первые результаты этих поисков были опубликованы в прошлом году под заголовком «Галактический диск пузырчатее» (термин «пузырь», очевидно, пробуждает в авторах творческое начало). В обновлённый каталог, составленный силами 35 000 добровольцев, вошло уже 5 106 объектов.

Большинство из них представляют собой области ионизованного водорода вокруг массивных звёзд или их скоплений. Самым известным проявлением эволюции массивной звезды кажется финальная вспышка сверхновой, которая ставит на дыбы межзвёздную среду в значительном объёме галактики. Но на самом деле такие звезды начинают тормошить вещество вокруг себя с самого рождения, на протяжении жизни вкладывая в него энергию, вполне сопоставимую с той, что выделяется при взрыве сверхновой. Эта энергия поступает в околозвёздную среду в виде звёздного ветра и излучения. Ветер раздувает полость вокруг звезды механически, излучение — термически, нагревая окрестный газ и тоже заставляя его расширяться. В результате и образуется «пузырь» — полость, заполненная горячим, ионизованным, относительно разреженным газом и окружённая плотной, более холодной оболочкой. Форма расширяющейся оболочки сильно зависит от структуры окрестного вещества: натыкаясь на уплотнения или разреженные области, оболочка может искажаться и даже рваться. Именно поэтому пузыри часто с трудом поддаются идентификации.

Современный интерес к инфракрасным пузырям в большой степени связан с их дальнейшей судьбой. В 1977 году Брюс Элмгрин и Чарльз Лада предположили, что оболочки вокруг массивных звёзд, сгребая вещество, окружающее звезду или звёздное скопление, могут становиться в конечном итоге настолько массивными, что в самих этих оболочках возникнет гравитационная неустойчивость и начнётся вторичное звездообразование. Сейчас этот сценарий известен как «collect-and-collapse» (что-то типа «собрать и сколлапсировать») и считается одним из двух основных вариантов стимулированного звездообразования. Другой вариант работает, когда при расширении пузыря в него попадает уже существовавший сгусток. Из-за обжатия горячим газом и излучением он опять же становится гравитационно неустойчивым и превращается в звезду или звёздное скопление.

Так вот, в каталогах инфракрасных пузырей выявилось значительное количество ситуаций, когда мелкие (предположительно, молодые) пузыри расположены в оболочке другого, более крупного и, следовательно, более старого пузыря. Иногда в «родительской» оболочке новых пузырей ещё не видно, но уже присутствуют протозвёзды или молодые звёздные скопления, как, например, в том же RCW120. Таких иерархических объектов в первом каталоге было около 10%, во втором же их доля выросла вдвое. Причем среди них попадаются объекты двухуровневой иерархии — протозвёзды в оболочке пузыря, который сам родился в оболочке пузыря. По последним оценкам сотрудников The Milky Way Project, едва ли не каждая пятая массивная звезда в нашей Галактике рождается в одном из таких пузырей, порождённом другой массивной звездой. Потом она сама раздует вокруг себя пузырь, в стенках которого родятся следующие поколения звёзд… И получается менее масштабная, но более действенная (в силу меньшей деструктивности) версия процесса, о котором я писал некоторое время назад.

Когда-то давным-давно я увлечённо читал фантастическую повесть Александра Полещука «Ошибка Алексея Алексеева», в которой в литературной форме была сформулирована идея о том, что рождение одних звёзд влечёт за собой рождение других звёзд. «Звезда помогает звезде», — писал Полещук. Разумеется, считать эту мысль предвидением можно даже в меньшей степени, чем гиперболоид инженера Гарина можно считать прообразом лазера. Но вот ведь, поди ж ты, хоть и не в том виде, а идея обретает плоть!

Если будет время и настроение, попутешествовать по инфракрасному Млечному Пути можно здесь и здесь.

## Зачем Google запускает воздушные шары в стратосферу?

Автор: Сергей Голубицкий

28 октября 2013

В крупном, тем более — публичном бизнесе общепринята схема core development, то есть развития деловых инициатив, которые прямо или косвенно соотносятся с основным направлением. Исключений практически не существует: фармакологические компании работают только в направлении своей прямой специализации, то же относится к строительному бизнесу и автомобилестроению.

Даже нувориши из ИТ предпочитают крепко держаться своего core — той жилы, на которой удалось заработать если не капитал, то авторитет: магазин Amazon, начинавший с торговли книгами онлайн, расширил свой бизнес сначала на музыку, потому и на все остальное, что только можно переслать по почте. Побочная ветвь Amazon — электронные читалки и планшеты Kindle — тесно увязана с книготорговлей, равно как и экспансия компании в облачные хранилища.

Всё, что позволила себе Microsoft за 30 лет существования, так это отклониться от софта в сторону клавиатур, мышек и игровых приставок — то же старое доброе компьютерное хозяйство.

Ту же религию исповедуют IBM, Intel, Cisco, Adobe, Apple, Oracle, Qualcomm, HTC, Yahoo!, Samsung и Sony: все вертятся вокруг своего конька (серверов, процессоров, креативного софта, проприетарной компьютерной экосистемы, СУБД, смартфонов, электронного каталога и — предел свободы! — бытовой электроники). Даже новые актеры на сцене — Facebook, Netflix, Twitter — ревностно оберегают специализацию, пытаясь добиться максимально возможного преимущества перед конкурентами за счёт углубления и совершенствования именно core business’a.

Есть только одна компания, которая радикально отличается от всех остальных (разумеется, если серьёзно копнуть вглубь, наверняка отыщутся и аналоги, однако они явно не на слуху) в плане того, что она делает, — это Google. Если вы оцените побочные проекты компании Брина и Пейджа (ну хорошо-хорошо: компании, в которой Брин и Пейдж числятся главными Фунтами!) именно в плане их корреляции с core business, то просто обомлеете: Google не только выпускает по понятным причинам собственные смартфоны (Nexus/Motorola) и энергично вклинивается в бизнес видео развлечений (YouTube), но и делает самоуправляемые автомобили (Google Self Driving car), выпускает «умные очки» (Google Glass), изучает генетические процессы старения (Calico) и запускает в стратосферу зонды с Wi-Fi-ретрансляторами (Project Loon).

Я, конечно, понимаю, что при бульдожьей упёртости можно вывести что угодно из чего угодно (Google Glass нужны для развития OS Android, самоуправляемые автомобили — для триумфа The Knowledge Graph и т. д.), не будем, однако, спорить ради спора и просто доверимся Google, которая именует собственные «безумные» проекты не иначе как moonshots (полетами на Луну).

Соответственно, вопрос: зачем Google нарушает традицию и запускает шары в стратосферу? Чего Брину/Пейджу неймется в рамках кошерных ИТ (тем более что для обоих ребят это родное дело)?

Я придумал для себя два ответа, хотя с удовольствием выслушаю и любую другую версию.

Ответ первый: необходимость что-то радикально менять в сложившейся парадигме бизнеса Google прочитывается невооружённым глазом. Недавно компания отчиталась о замечательных квартальных достижениях, и её акции выстрелили впервые за рубеж $1 000 за штуку — обстоятельство, позволившее Google занять третье место по размеру капитализации ($340 млрд) после Apple и Exxon Mobil, спихнув с пьедестала — да-да! — саму матушку Microsoft!

В отчётности компании море позитива (чего стоит одна только квартальная выручка в $14,89 млрд, превысившая консенсус ожиданий аналитиков), даже темпы увеличения дохода — 23% — такие, что не снится ни одной другой ИТ-компании (правда, раньше это были темпы в 35%). Есть там, однако, и цифры, которые любому мыслящему человеку говорят о перспективах бизнеса гораздо больше, чем показатели прибыли и даже его динамика.

При всём невероятном многообразии профильных сервисов (веб-альбомы Picasa, «Виртуальный принтер», «Документы», «Календарь», AdSense, Analytics, Checkout, Gmail, Google+, iGoogle, Orcut, Talk, Voice, Youtube) 85% всей прибыли приносит компании одна-единственная статья дохода — онлайн-реклама! И это не только сегодня и не только по результатам последнего квартала, а постоянно и всегда на протяжении 15 лет существования компании. Согласитесь, классическая ситуация, при которой все яйца хранятся в одной корзине. Случись что-то неприятное — и... Так вот: это «что-то неприятное» уже случилось!

Ключевой показатель эффективности онлайн-рекламы — cost-per-click («приход за клик») — упал по сравнению с результатом годовой давности на 8%. Но и это ещё не все: cost-per-click постоянно снижается уже восемь кварталов подряд! И будет снижаться и дальше (Google — первая компания, в этом не сомневающаяся), потому что онлайн-реклама перерождается прямо на глазах — и рекламодатели всё чаще и чаще изыскивают формы продвижения своих продуктов и услуг, альтернативные прямой и контекстной рекламе.

Самое же главное — никто из заинтересованных сторон (от Google до Facebook и Twitter) понятия не имеет, что нужно сделать, чтобы изменить губительный для них тренд. Вот и приходится постоянно нащупывать иные источники дохода: Twitter роет в направлении коммерческого использования накопленной колоссальной базы данных о сетевом поведении его клиентов, Facebook заигрывает с social search (этой теме, кстати, у нас будет посвящен «Битый Пиксель» в ближайшую среду), Google запускает воздушные шары в стратосферу.

И всё же: почему Google ищет золотую жилу в местах, столь отдаленных от профильного бизнеса? Тому есть простое объяснение. В 2008 году сразу после наступления тяжелейшего финансового кризиса руководство компании, не на шутку перепугавшись, похерило практически все свои альтернативные изыскания и полностью сосредоточилось на core-business (онлайн-рекламе), которая только и могла обеспечить Google выживание.

На выживание ушло три года, после чего Google, создав значительную подушку безопасности в виде свободного капитала (а-ля Apple), совершила то, на что у гобсеков из Купертино не хватило ума (за что, кстати, они и поплатились: на хитрого Кука нашёлся еще более хитрый Карл Икан, который сначала тихой сапой вкрался в доверие, а на прошлой неделе выставил ультиматум: либо Apple отдаст все $150 млрд, припрятанных на офшорных счетах, акционерам — через выкуп собственных акций, либо биржевой Терминатор начнет мочить по-черному, как он это много раз проделывал с наивными бедолагами из TWA, Time Warner и Yahoo!): реструктурировала бизнес и занялась «полетами на Луну».

Перестройка случилась в январе 2011 года. Ранее компания управлялась триумвиратом, состоящим из соучредителей Ларри Пейджа и Сергея Брина, а также главного директора и разруливателя бизнеса Эрика Шмидта. После перестройки Google возглавил один CEO — Пейдж, Шмидта задвинули на должность исполнительного председателя правления, а Сергея Михайловича Брина делегировали комплектовать космические корабли в подразделение Google X, которое как раз и отвечает за всю экстравагантность, начиная с генетики и заканчивая полётами в стратосферу.

Мой второй ответ на вопрос «Почему Google нарушает традицию и запускает шары в стратосферу?» даже проще, чем первый: потому что Google совершенно гениальная компания! И не оттого что мой тезка родился в семье выпускников МГУ, а оттого что с момента, когда компания оказалась де-факто под контролем ребят из Kleiner Perkins Caufield & Byers и Sequoia Capital, уши дяди Сэма стали торчать из каждого стратегического решения, принимаемого Google.

Посмотрите на moonshots Сергея Брина и сравните их с проектами DARPA — и всё быстро станет на свои места. По крайней мере вы сумеете ответить и на другой — ещё более важный — вопрос: «Почему абсолютно всё, что делает Google, так или иначе служит делу установления тотального контроля над информационной деятельностью человечества, равно как и над сетевой активностью всех нетизанов планеты?»

## Oops, I did it again, или Почему Apple возвела убийство профессионального рынка в норму

Автор: Сергей Голубицкий

29 октября 2013

Oops!.. I Did It Again!

Yeah yeah yeah yeah yeah yeah

I think I did it again

I made you believe we’re more than just friends

Britney Spears

Когда в 2011 году я рассказывал читателям об отчаянии, охватившем сообщество профессиональных видеомонтажёров после обновления любимого пакета Final Cut Pro до 10-ой версии, я и предположить не мог, что мы стали свидетелями не случайного маркетингового просчёта, а обстоятельно продуманного шага, который в скором времени станет краеугольным камнем политики компании по отношению ко всей своей экосистеме и, соответственно, клиентуре.

Напомню читателям детали (псевдо)революции, которую произвела Apple в сфере профессиональных NLE (Non-linear editing system, система нелинейного видеомонтажа) в июне 2011 года. (Ещё при жизни Стива Джобса! Важное, как мы скоро увидим, обстоятельство.)

Группа разработчиков под руководством гениального программиста Рэнди Юбиллоса (Randy Ubillos) создала в 1991 году первый в мире NLE, который сумел потеснить на профессиональном рынке короля Avid, под названием Premiere. Как и Avid/1 (первая инкарнация Media Composer компании Avid), Premiere работал под управлением.

Рэнди Юбиллос выпустил в Adobe целых 10 версий Premiere (с 1.0 до 4.2 сначала для Mac, а затем и для Windows), после чего перешел вместе со всей своей командой в Macromedia, где занялся разработкой совершенно нового продукта — KeyGrip, основанного на Apple Quick Time. Из-за проблем с перекрестным лицензированием с Microsoft Macromedia не могла выпустить KeyGrip на рынок самостоятельно, поэтому единственным выходом могла стать продажа перспективного продукта кому-то, у кого не было бы лицензионных проблем с редмондским гигантом.

Кончилось дело тем, что в 2003 году KeyGrip (переименованный в 1998 году в Final Cut) купила Apple, а двумя годами позже Adobe проглотила и саму Macromedia. Apple с высокой ответственностью взялась за поддержание Final Cut на высоком уровне и, поскольку программа использовала очень высококачественный движок (особенно по сравнению с устаревшим Adobe Premiere), к 2007 году захватила 49% профессионального монтажного рынка в США (у великой Avid оставалось 22%).

Последняя версия Final Cut Pro 7, выпущенная в 2009 году, настолько хорошо была интегрирована в платформу Mac OS X, что об Adobe Premiere Pro никто больше не вспоминал. Время, однако, шло, технологии стремительно развивались, Adobe работала не покладая рук над своим собственным NLE, и появившийся на свет весной 2010 года Premiere Pro CS5 уже ничем не уступал Final Cut Pro 7.

В мае 2011-го вышла версия CS 5.5, которая по надежности, функционалу и быстродействию уже превосходила NLE Apple. Профессионалы стали нервничать, всё чаще раздавались нетерпеливые упрёки в адрес Купертино: «Когда же появится долгожданное обновление Final Cut Pro 8, которое вернет пальму первенства?»

Наконец в июне 2011 года Apple разродилась от тяжкого бремени. На свет, однако, появилась не восьмая версия FCP и не девятая, а сразу «десятка» (Х), оказавшаяся совершено неведомой зверушкой. Визуально Final Cut Pro Х выглядел один в один как iMovie — пакет видеосклейки, созданный Apple специально для домохозяек, которые снимают своих кошечек и детишек на «Айфоны». С функциональной же точки зрения FCPX уступал своему предшественнику двухлетней давности Final Cut Pro 7 по всем параметрам.

Этот демарш профессиональные пользователи Final Cut Pro восприняли как предательство. И подставу, потому что речь шла не просто об обманутых ожиданиях, но и о серьёзных материальных затратах, ведь под Final Cut Pro 7 приобреталось соответствующее дорогостоящее оборудование.

Adobe не преминула подсуетиться и выпустила в мае 2012 года Premiere Pro CS6, который можно смело назвать шедевром NLE, установив при этом льготную ценовую политику для перебежчиков от FCPX (так же, кстати, поступила и Avid, предложившая в ноябре 2011 года новую версию своего Media Composer 6.0 бывшим пользователям FCPX за половину цены), и неизбежное случилось: профессиональные видеомонтажёры отвернулись от Apple и перешли на альтернативные NLE.

Сегодня Apple создает видимость усилий, направленных на возвращение профессионалов в лоно FCPX: серия мелкий обновлений базовой десятой версии худо-бедно довела функциональность зверушки до того, что было в 2009 году у Final Cut Pro 7 (правда, сохранив весь неприемлемый интерфейс «iMovie на стероидах»), остальное доверили сотне миллионов долларов, вбуханных в рекламную компанию, в которой видные представители кинопрофессий рассказывают о том, как им удобно работать с FCPX.

Разумеется, никого, кроме нерадивых биржевых инвесторов обмануть не получится: исход состоялся, и восстановить ситуацию уже не удастся: Adobe Premiere и Avid Media Composer намертво перехватили инициативу. Другое дело, что не больно-то и надо.

Профессиональные пользователи NLE составляют примерно 1% от числа пользователей iMovie, поэтому демарш Apple можно было смело трактовать как final choice, то есть окончательный выбор своего потребителя: сто миллионов счастливых домохозяек, обновившись с iMovie на FCPX, почувствовали себя настоящими «профессионалами», и в этих домохозяйках и заключено моральное и материальное счастье Apple. Правда, по наивности поначалу мне верилось, что чудо ещё может произойти.

В ноябре 2011 года мне еще казалось, что FCPX возникла по недоразумению («Будучи ТАМ»): «Стив Джобс, образно говоря, находясь одной ногой в могиле и не испытывая обычной привязанности к жизни, поддался порыву и настоял на введении радикальнейших изменений во всю программную линейку Надкусана. На примере Final Cut, через три месяца после релиза Х версии, можно смело говорить о полном фиаско выбранного пути, сопоставимого с фиаско Windows ME «Микрософта». Надкусан в прямом смысле слова потерял рынок профессионального нелинейного монтажа: пользователи либо остались на Final Cut Pro 7, либо переметнулись на Avid Media Composer или Adobe Premiere Pro.

То обстоятельство, что профессиональные монтажёры — лишь пренебрежимо ничтожная для финансового положения Надкусана кроха (99% этого рынка составляют пользователи iMovie, которым переделка Final Cut под привычную им систему сильно потрафила), ничего не меняет в оценке данного шага как ошибочного, поскольку, кроме денег, существует ещё и репутация. Летняя же «революция» репутацию Надкусана среди профессионалов жестоко подорвала.

Рискну сделать прогноз: в ближайшее время Надкусан отыграет все назад, без лишнего шума и суеты. Точно так же, как Microsoft тихо и без шума похоронила Windows ME. И это будет свидетельством мудрости компании, а не предательством памяти Джобса, который, как известно, сделал в жизни много провальных шагов — обстоятельство, кстати, не то что не умаляющее, но, наоборот, усиливающее его экстраординарность».

Время внесло коррективы, продемонстрировавшие глубину моего заблуждения: прежде всего в том, что касалось «просчёта» Стива Джобса. Думаю, никакого просчёта не было: во-первых, идея неопримитивизации программного обеспечения была, судя по всему, Джобсом глубоко выстрадана, во-вторых, эта идея полностью разделяется и нынешним руководством компании, поэтому и служит магистральной линией для развития всего софтверного подразделения Apple.

Собственно поводом для воспоминаний (псевдо)революции FCPX послужил выход сразу двух новых программных пакетов Apple, анонсированных на презентации iPad Air: iLife и iWorks. Если вы почитаете пользовательские форумы, особенно на портале самой Apple, то поразитесь сходству криков возмущения и стонов отчаяния с ситуацией 2011 года: со всеми новыми версиями программ (Pages, Numbers, KeyNote и iMovie) Apple произвела точно такую же вивисекцию, что и ранее с Final Cut Pro: кастрировала функциональность, выбросила пачками фичи, востребованные в первую очередь профессиональными пользователями, примитивизировала интерфейс, деградировав его да аналогичных версий под iOS.

Не буду ничего перечислять, лишь назову три кастрации, случившиеся в одном только редакторе Pages и поразившие меня лично больше остального: отказ от большинства клавиатурных шорткатов (любимейший конёк всякого профи!), отказ от сохранения документов в формате RTF, исчезновение настраиваемой панели инструментов! Если это называется УЛУЧШЕНИЯМИ программы, можете бросить в меня камень.

Очевидно, что Apple сделала свой выбор — и в дальнейшем мы будем наблюдать лишь усугубление тенденции к депрофессионализации продуктов компании, функциональной примитивизации и упрощению интерфейса ради снижения учебной курвы. Почему это происходит?

И здесь я вынужден вернуться к персоналии Стива Джобса. Весьма удачно на мои размышления о революции неопримитивизма наложились воспоминания из биографии Уолтера Айзексона: Стив Джобс всегда испытывал сначала комплекс неполноценности, а затем и чисто фрейдистскую неприязнь ко всем, кто был интеллектуально более развит среди его окружения. Если Джобс чувствовал, что кто-то претендует на более глубокое знание предмета, он этого человека, во-первых, использовал по полной программе, выжимая из него все соки, во-вторых, отдалял от себя в эмоциональном и психологическом плане (первой жертвой был Возняк).

Стив Джобс был настоящим пророком и, как полагается аутентичным «божьим людям», предпочитал простоту чувств интеллектуализму, простоту функционального бытия — эстетским изыскам и претензиям.

Если взглянуть с высоты птичьего полёта на всё, что представляет собой Apple, именно под углом зрения этих состояний души и мыслей Стива Джобса, нам откроются невероятные дали. Например, мы поймём, откуда во всей Apple такая тотальная отрешённость от визуально сложных форм, откуда берётся культ простоты, откуда растут ноги у тотального минимализма во всём, начиная от интерфейса программ и заканчивая функционалом.

Поймите только правильно: речь не идёт о примитивности философии Джобса и его комплексах! Ненависть и отрицание всего сложного, интеллектуального, сугубо профессионального вкупе с предпочтениями, оказываемыми простоте в её абсолютном проникновении в мир вещей, — это не примитивизм, а эволюция того, что в древнегреческой цивилизации называлось «мерой» и получило наивысшее выражении в учении Пифагора.

Как бы там ни было, но именно эти тенденции Джобса не только легли в основу всего бытия Apple, но и предопределили её функционирование как глубоко народной компании. Народной, правда, с известным вывертом, который я подробным образом описал в прошлом году в «Народной элитарности».

Короче говоря, забудьте о профессиональных фичах Final Cut, Pages, Numbers и вообще всего остального, что выходит из-под пера Apple: дальше тенденция будет только усугубляться — и в конце концов все придёт в состояние глобальной нирваны и рая для домохозяек — единственных персонажей на сцене Театра Жизни, от которых Стив Джобс не ждал подвоха и разоблачений собственных недостатков и дилетантизма!

## Как социальный поиск изменил картину мира

Автор: Сергей Голубицкий

30 октября 2013

Эссе о Social Search было запланировано для сегодняшнего «Битого Пикселя» заблаговременно, однако лишь по чистой случайности сегодня утром понял, до какой степени деградировала наша картина мира благодаря повсеместному распространению вирусной заразы «социального поиска». Хотя на первый взгляд может показаться, что возмутивший меня сюжет не имеет ни малейшего отношения ни к Social Search, ни к эпистемологии в целом.

Итак, на глаза мне попалась адаптация, сделанная журналистом Уильямом Броудом для The New York Times по мотивам собственной книги. Журнальная статья называется «Как йога может разрушить ваше тело», а книга — лишь немногим сдержаннее: «Наука йоги: риски и вознаграждения». Сначала я прочитал статью, потом пробежался взглядом по комментариям под ней (734 штуки!). Под конец развеял закравшиеся подозрения, скачав и пролистав саму книгу Броуда.

Так и есть: пафос книги к пафосу статьи не имел ни малейшего отношения. Прочитав статью в The New York Times, 999 читателей из тысячи сделали вывод, что йога — очень опасное и даже вредное для здоровья занятие. То, что автор задался целью добиться именно такого эффекта, сомнений не вызывает: иначе бы он для начала назвал свою публикацию по-иному.

Совсем другое дело — книга, послание которой сводится к простенькой и хорошо всем известной истине: йога является сложной практикой психофизического воздействия на личность, к тому же ещё и с сильно выраженным герменевтическим привкусом (гуру, инициация, передаваемая личная мантра, которую необходимо держать в секрете, и т. п.). Обо всём этом бесчисленные классы йоги, заполонившие каждую американскую (и российскую!) деревню, даже не догадываются. Ни местные самозваные «гурики», ни тем более их прилежные «садхаки».

Собственно говоря, ничего другого от Уильяма Броуда, выпускника Висконсинского университета, журналиста, дважды награжденного Пулицеровской премией, практикующего йогу с 1970 года, и ожидать не приходится. Его книга производит самое благоприятное впечатление: 222 сноски по тексту, обширная и качественная библиография, продуманный глоссарий.

Зато статья в The New York Times — это что-то! И посыл иной, и качество аргументации угнетает (в основном рассказывается, как и что можно сломать из-за йоги, особенно в позвоночнике).

Наивно было бы обвинять автора в беспринципности: его антиномия банально обусловлена форматом дискурса: одно дело — серьёзная монография, другое — журнальная статья. Видимо, Броуд, подготавливая текст для The New York Times, решил вычленить из книги то главное, что ему хотелось бы донести до широкой читающей онлайн публики («Не нужно лезть туда, где вам определённо нечего делать!»), и вокруг этого послания он и накрутил свои слова и буквы.

Покупатели книги — совершенно иной контингент, поэтому и послание её разительно отличается от статьи. Посыл статьи: «Йога — это зло», посыл книги: «Безответственные гуру — это зло».

Поскольку книгу подавляющее большинство нетизанов не читали, а читали статью, то её растиражировали по свету — причем с соответствующим «кривым» посылом (йога — это зло).

Теперь давайте вернемся к Social Search и посмотрим, как всё вышесказанное соотносится с этим новомодным трендом современных ИТ.

Начну с того, что в условиях гиперинформационного мира любая поисковая активность так или иначе является «социальной», то есть обусловленной тем или иным фактором преломления информационного запроса через социальную активность и связи (Social Graph) кверента. Любая попытка представить цепочку «запрос — ответ» в виде объективного, независимого, чистого процесса является заведомой ложью, сознательно вводящей в заблуждение.

Изначально «социальный поиск» воспринимался узко и ассоциировался с деятельностью так называемых каталогов вроде Yahoo! (равно как и Open Directory Project, Librarian’s Index of the Internet, Resource Discovery Network и т. п.), поскольку рукотворный каталог идеально подходит для деформации информационного поля с учётом вкусов, предпочтений и антагонизмов составителей этого каталога. И это безусловно верно: Yahoo! — это и есть «социальный поиск» в дистиллированном виде (не случайно моя любимая Марисса Майер усматривает в Social Search будущее не только доверенной ей компании, но и всего интернета).

Сегодня, однако, информационные каталоги — это прошлый век, а им на смену пришел «социальный поиск», основанный не на рукотворной селекции информации (составителями каталогов), а на алгоритмах, которые индивидуализируют поиск с учётом уже помянутого выше Social Graph человека, производящего запрос (кверента; не уверен, что читатели узнали с первого раза этот термин, заимствованный из средневековой хорарной астрологии :-) ).

Первыми включились в революцию социальные сети (им сам бог велел). Собственно говоря, даже не включились, а сами же и изобрели Social Search второго поколения. Марк Цукерберг и его Facebook воспринимают деформацию поиска едва ли не как свою главную историческую миссию: пользователь «ФБ» давно уже обитает в иллюзорном мире, где не только информационная фактография (то есть сами заголовки новостей и их отбор) детерминирована вкусами и предпочтениями «френдов» (которые поставляют свою селекцию в «новостную ленту» пользователя), но и трактовка этой фактографии изначально искажена субъективными оценками ее поставщиков (все тех же самых «френдов»).

Следом за социальными сетями в работу по деформации объективной реальности подключились уже и «объективные» поисковые системы (от Google до «Яндекса» и Baidu), которые стали ранжировать списки ответов на пользовательские запросы не только по старинке (изначально гугловский алгоритм PageRank учитывал лишь собственные критерии релевантности и «веса» того или иного сайта), но и с учётом опять-таки социального профиля кверента (все ваши предыдущие запросы, посещённые страницы, равно как и ваша активность в Twitter, Google+, Facebook и т. п.).

Последнее обстоятельство — подгонку ответов в поисковых системах — мы недавно подробно разбирали в контексте «Пузыря фильтров» («Рождение нового стиля из трагедии персонализации (по мотивам книги Эли Паризера)», поэтому не будем задерживаться. Меня сейчас больше интересует соединение искажения информационного поиска, которое вносит Social Graph, с контекстуальной детерминацией реальности, проиллюстрированной примером со статьей/книгой Уильяма Броуда.

Представьте себе ситуацию во всей её гнетущей полноте. С одной стороны, у нас нет шанса докопаться до мало-мальски объективного отражения реальной картины мира, потому что все наши запросы, сделанные в поисковых системах (тем более — в социальных сетях), априорно детерминируются нашей же собственной социальной активностью (и опосредованно — нашими личными вкусами и предпочтениями). С другой стороны, любая информация, попадающая в поле нашего зрения (та, что прорвалась сквозь «пузырь фильтров»), изначально уже деформирована своим контекстом!

Что же мы получаем? Отвечу на примере той же несчастной йоги. Предположим, вы хотите узнать что-то о йоге и делаете соответствующий запрос в поисковой системе. Google («Яндекс») заранее всё про вас знает, а именно: что вы не читаете по-английски (достаточно было один раз кликнуть в Chrome на кнопку «Перевести» на любой англоязычной странице), что вы ведёте замкнутый образ жизни, не выходя из дома (торчите 24 часа за компьютером), что вы любите пожрать мясо (размещали заказы на лазанью онлайн), что вас не интересуют спорт и физические занятия (время вашего пребывания на страницах, связанных со спортивными темами, просто ничтожно), ну и в том же духе.

Как вы думаете: каковы ваши шансы получить в списке ответов Google на ваш запрос о йоге линк на книгу Уильяма Броуда? Тут и думать не нужно: шансы нулевые! Зато вы с огромной вероятностью получите линк даже не на статью в The New York Times (Google знает, что вы ни хрена не понимаете по-английски), а на какую-нибудь вирусную русскоязычную переработку лживого посыла, которым проникнута журнальная публикация американского дважды лауреата Пулицеровской премии), — например, на эту.

Что же вы узнаете в результате своего поиска о йоге? Вопрос риторический: вы узнаете, что йога — это зло! Теперь — самое увлекательное: в какой степени это послание, внедрённое в ваш мозг на годы вперед, соответствует объективной действительности? Абсолютно ни в какой! Самое парадоксальное, что даже Уильям Броуд, идиотски утрированную и бездарную интерпретацию которого вы прочтёте по рекомендации Google, придерживается совершенно иной точки зрения (что очевидно после прочтения его же серьёзной монографии).

Увы, все истины проплывут мимо вас! Почему? Потому что в мире правит бал Social Search — убийца объективной реальности, который умудряется не просто скрывать её от нас, но ещё и полностью деформировать, жонглируя контекстами! Не знаю, как вы, но у меня не осталось сомнений в том, то Антихрист не только уже пришел в наш мир, но и полным ходом ведет подготовку Армагеддона.

## IPO — как это делается на примере Twitter

Автор: Сергей Голубицкий

31 октября 2013

Недавно я дважды обращался к теме ожидаемого выхода Twitter на фондовую биржу, который аналитики оценивают не иначе как главное событие на фондовом рынке после публичного размещения бумаг Facebook в мае 2012 года («Младшая сестра-дурнушка наконец-то собралась замуж» и «Twitter — мы в такие шагали дали, что не очень-то и дойдёшь»). Мы довольно подробно рассмотрели бизнес-модель компании, отметив надёжные источники дохода, развитие смежных и перспективных направлений деятельности, а главное — похвальную консервативность (в отличие от той же Facebook) предварительной оценки гипотетической стоимости компании, исходя из которой и будет формироваться стартовая цена первичного предложения акций Twitter на бирже.

Прежде чем мы перейдем к сюжету сегодняшнего «Битого Пикселя», хочу освежить в памяти читателей ещё два момента, относящихся к технологии IPO, поскольку они поспособствуют более адекватному восприятию информации. В одной из осенних своих статей я писал, что, вопреки сложившейся мифологии, основным стимулом для выведения компании на биржу служит личное обогащение её создателей и частных инвесторов, усилиями которых бизнес вообще отправился в большое плавание. Сама же мифология проталкивает представление о публичной эмиссии как о главном источнике финансирования бизнеса (что неправда, потому что практически 99% этого финансирования поступает по традиционным каналам: банковское кредитование и прямой корпоративный долг, то есть облигации).

И второй момент: вопреки опять же распространённым иллюзиям, публичный статус для динамически развивающейся компании, особенно в сфере ИТ, является безусловным злом, поскольку механизм биржевого ценообразования вступает в прямое противоречие с мало-мальски долгосрочными стратегическими интересами бизнеса и приводит к конъюнктурной деформации, которая рано или поздно уничтожает все преимущества конкретного бизнеса. По этой причине ИТ стартапы идут на всяческие ухищрения, позволяющие учредителям крепко сохранять контроль над компанией даже при номинально низком долевом участии (либо через эмиссию двух типов акций, различающихся по правам голосования, либо через специальные vehicles вроде Up-C Corporation).

Переходим теперь к нашей истории. В Манхэттенском районном суде на днях был зарегистрирован иск двух финансовых компаний — брокер-дилера Precedo Capital Group Inc из Аризоны и консультанта Continental Advisors SA из Люксембурга — к Twitter с претензией на $124,2 млн.

Я бы, наверное, не обратил внимания на эту «жареную» новость, если бы не одно обстоятельство, а именно разбивка суммы претензии, предъявленной Twitter по иску: $24,2 млн прямой компенсации убытков и $100 млн морального ущерба (punitive damages). С моральным ущербом всё и так понятно, а вот $24 млн прямых потерь, которые, по мнению истца, возникли по вине Twitter, — это уже серьёзно и очень интересно. Потому что такие деньги не теряются на случайных мимолётных сделках, а возникают почти всегда в результате какого-то полномасштабного совместного мероприятия (проекта). Какая же кошка пробежала между Twitter и Precedo/Continental?

Отец Номер Раз

Информация ниже отражает исключительно взгляд истца в том виде, как он представил её в своем обращении к суду. Twitter уже поспешила прокомментировать обвинение в ожидаемом ключе («Их иск абсолютно не обоснован»), но другого как бы и не ожидалось. Поскольку мы совершенно не собираемся определять меру вины и ответственности Twitter, а лишь пытаемся познакомиться поближе с одним из механизмов подготовительной работы по выведению компании на биржу, способствующих обеспечению максимально высокой стартовой цены акций, мера виновности той или иной стороны нас нисколько не должна беспокоить. Что касается самой описанной в иске схемы, то я не могу себе представить ситуацию, когда две солидных финансовых структуры приносят в суд заведомо ложную историю. Следовательно, описанные в иске события имели место в реальности. События следующие.

В процессе подготовки IPO руководство Twitter особенно боялось ситуации, повторяющей ранний этап сценария выхода на биржу Facebook. Мы помним, что максимально высокая цена ($38,23) продержалась лишь несколько первых минут в начале публичных торгов, после чего случился обвал котировок, который растянулся на четыре месяца.

Основная причина этого обвала — всего лишь иллюстрация вышеприведенной аксиомы: IPO используется в ИТ-бизнесе почти исключительно для личного обогащения учредителей и рядовых сотрудников, получивших акции в качестве компенсации. Иными словами, когорта фейсбуковских работников вместе с инвесторами, стоящими у истоков компании, сразу после гонга, ознаменовавшего открытие торгов, ринулась продавать акции родной фирмы, и этот напор оказался намного выше спроса на «самую горячую новинку фондового рынка 2012 года».

Twitter решила подстраховаться и не допустить массового слива акций — и вот каким образом. Структура под названием GSV Asset Management, выступающая в качестве официального покупателя ценных бумаг Twitter на закрытом рынке (то есть ещё до публичного размещения), связалась с Precedo Capital Group и Continental Advisors SA, предложив финансистам организовать специальный «скупочный фонд», который ликвидировал бы весь излишек акций Twitter, предлагаемых на продажу.

GSV уверила Precedo/Continental, что уполномочена Twitter гарантировать продажу акций, находящихся во владении сотрудников компании и других лиц, общей суммой в $278 млн. Продажа должна быть осуществлена траншами по $50 млн каждый.

Отец Номер Два

Precedo/Continental заручились финансовыми гарантиями на покупку первого 50-миллионного транша акций, а также организовали специальные «дорожные шоу», на которых управляющий партнёр GSV Мэтью Хэнсон представил потенциальным покупателям акций весьма ценную информацию, ещё не известную широкой общественности (то, что называется non-public).

Далее события приняли неожиданный поворот. Как только GSV информировала Twitter о том, что покупатели Precedo/Continental готовы заплатить за акции компании ещё до того, как они поступят в публичное обращение, по $19 за штуку, Twitter отказалась от договоренности с GSV, а GSV, соответственно, отказалась от сделки с Precedo/Continental. Формальная причина отказа: цена по сделкам, организованным Precedo/Continental, существенно превышала цену, которую предлагали за акции Twitter на остальных частных рынках, — $17 за штуку и ниже.

Странная какая-то принципиальность, не правда ли? На самом деле — ничего странного. Просто Twitter было совершенно наплевать на крохи, которые пристроили Precedo/Continental. Twitter интересовало совсем другое. Precedo/Continental пишут в своем иске: «Намерение Twitter заключалось в том, чтобы подвигнуть Precedo Capital и Continental Advisors на создание частного рынка, на котором акции Twitter оценивались бы по $19 и выше».

Для чего это потребовалось? Для того чтобы затем, в процессе определения стартовой цены первичного биржевого предложения, указать именно $19, а не $17 (цена, более реалистично отражающая истинную ценность Twitter) — и тем самым оценить компанию на торгах за $11 млрд!

Отец Номер Три

Если вы помните, изначально речь шла о $10 млрд, и эта цифра всеми аналитиками и трейдерами оценивалась как образец реалистичности — не в пример Facebook. Теперь же в результате красивой манипуляции появилась возможность накинуть лишний миллиард, хлопая ресницами честных глаз и кивая на объективную реальность. Почему стартовая цена — $19 за штуку? Ну как же, как же! Вон сколько было желающих на стороннем частном рынке, готовых покупать наши акции именно за эти деньги!

Все, конечно, замечательно и очень в духе хуцпы, которая, похоже, характерна не только для Марка Цукерберга, но и для всего американского пузыря доткомов второй волны... Одна незадача: Precedo Capital и Continental Advisors остались лицом к лицу с толпами обнадёженных покупателей акций, которых, растравив предварительно душу, поматросили и бросили. Можно лишь догадываться, сколько исков теперь обрушится на головы горе-финансистов, которые, судя по всему, решили не дожидаться худшего и нанесли превентивный удар, обратившись в суд с иском к Twitter.

Я, конечно, давно понимаю, что pecunia non olet, но какой же всё-таки гадюшник!

## Три вывода, которые можно сделать после обсуждения причин различий между людьми по цвету их кожи

Автор: Дмитрий Шабанов

31 октября 2013

Две предыдущиеколонки были посвящены анализу одного, в общем-то, весьма простого признака человека — цвета его кожи. Не думайте, что я исчерпал всё разнообразие факторов, влияющих на этот признак. Тем не менее в этой колонке я уже не буду детализировать тот пример, который обсуждал два последних раза, а спокойно (и, надеюсь, не слишком путано) попытаюсь обсудить, что же из этого, с моей точки зрения, следует.

Первый вывод. Мы обсуждали, какие экологические факторы влияют на цвет человеческой кожи. Вспомните, как классифицируют экологические факторы.

Все люди, которые учились в средней школе в позднем СССР, а также в новой России и новой Украине (если они действительно учились, а не просто имитировали обучение), на вопрос о том, на какие группы делят экологические факторы, уверенно отвечают: абиотические, биотические и антропогенные. Эта мудрость кочует из учебника в учебник довольно давно. Постараемся разобраться в её смысле.

Абиотические — связанные с неживой природой; биотические — порождённые живой природой. Принято считать, что биотические можно делить на фитогенные (растительные по происхождению), зоогенные (связанные с животными) и так далее. Ставить в один ряд «-генные» и «-ические» факторы, в общем-то, нелогично. Последовательнее было бы делить факторы на абиотические, биотические и антропические (а уж последние, в свою очередь, делить на «-генные» группы, выделяя в их числе и антропогенные факторы, как это сделано в этом учебнике). Но основная коллизия состоит не в этом. Приведенная классификация факторов попросту не является экологической!

На постсоветском пространстве продолжается путаница, которая касается значения слова «экология». Геккель, который придумал этот термин в 1866 году, дал этой науке однозначное определение:

««Под экологией мы понимаем общую науку об отношениях организмов с окружающей средой, куда мы относим в широком смысле все “условия существования”. Они частично органической, частично неорганической природы» (Эрнст Геккель, 1866).

Конечно, Геккель не вытащил экологию из своей головы, как царевна-лягушка — из рукава. К тому времени сменилось уже немало ученых, занимавшихся экологическими, в современном значении этого слова, исследованиями. Не было слова, «бренда», и его дал Геккель. Начиная со времени Геккеля существует непрерывная преемственность исследователей, которые изучают связи организмов (и систем более высокого уровня) со средой. Если хотите — вот вам несколько современных определений экологии (подробнее — здесь).

Экология — наука, изучающая взаимодействие организмов и надорганизменных систем с окружающей средой.

Экология — биологическая наука, которая исследует структуру и функционирование систем надорганизменного уровня в пространстве и времени, в естественных и измененных человеком условиях (международное определение; уровень организма потерян).

Экология — это наука о взаимосвязях, обеспечивающих существование организмов (включая человека) и надорганизменных систем: популяций, экосистем и биосферы.

Наука, которая описывает окружающую среду, имеет в развитом мире совсем другое название — «environmentology» (от environment — окружающая среда), которое отличается от слова «ecology». Иногда в русском языке используют зубодробительную кальку этого понятия, слово «энвайронментология». Я убежден, что надо применять простое и понятное слово «средоведение». Увы, на постсоветском пространстве не выбирают между «энвайронментологией» и «средоведением», а к месту и не к месту склоняют многострадальную «экологию».

В качестве примера можно привести университет, в котором я работаю (находящийся как-никак на третьем веку своей истории). В нем работает шесть человек с учеными степенями по экологии: четверо — на биологическом факультете (один из них я), двое — в научно-исследовательском институте биологии. А ещё в университете есть экологический факультет, где нет ни одного (ни одного!) человека со степенью по экологии. И связанно это с тем, что экологический факультет занимается не экологией, а средоведением.

И так — повсюду…

Так вот, разделение факторов на абиотические, биотические и антропические является не экологическим, а средоведческим. Сам принцип, по которому факторы делятся на группы, определяется не тем, как они влияют не изучаемые нами организмы и надорганизменные системы, а тем, как они возникают.

А какой подход к классификации факторов будет действительно экологическим? Тот, в котором факторы классифицируются по их действию на изучаемую нами систему. Как ни примитивно разделение факторов на благоприятные и неблагоприятные, оно строится именно с точки зрения объекта, на который они влияют. А классификация факторов по механизмам их происхождения описывает среду, в которой могут оказаться самые разные по своим запросам организмы.

Какие же классификации факторов окажутся экологическими? Например, подразделение на условия и ресурсы. Ресурсы организмы потребляют и расходуют, условия — нет. Солнечный свет является ресурсом для растений и условием для человека. Единственно правильной экологической классификации нет и не может быть; глядя с точки зрения изучаемой системы, можно разработать множество различных подходов.

Второй вывод. Одному и тому же фактору среды может соответствовать несколько экологических факторов, существенных для рассматриваемой нами биосистемы.

Первый пример приведен в самой колонке. Ультрафиолетовое облучение (фактор среды; совокупность одинаковых по своим свойствам квантов электромагнитного излучения) действует на одного и того же человека как несколько экологических факторов одновременно:

— источник энергии для фотохимических реакций, результатом которых является синтез важного регулятора кальциевого обмена;

— причина изменения активности фолиевой кислоты, влияющей на репродуктивную активность;

— причина соматических мутаций, которая потенциально может привести к раку кожи;

— регулятор синтеза меланина в коже в результате загара.

Какой-то из этих факторов может быть критично важным, какой-то — несущественным; один — благоприятным, другой — угрожающим. А кванты, которые вызывают эти (и другие: я перечислил не все!) реакции, остаются самими собой, одними и теми же…

Обратите внимание, что в первом перечисленном мной случае УФ-излучение является ресурсом, а в других — условием. Это вполне типично. Часто бывает так, что один и тот же средовой фактор в области невысоких значений является ресурсом, а в большем количестве оказывается условием. Если хотите, приведу зловещий пример.

Чем для человека является борщ? Конечно, ресурсом. В той ситуации, когда речь идет о кастрюле, которую разливают по тарелкам, этот вывод является вполне очевидным. Этот ресурс очевидно является исчерпаемым: если борщ едят несколько человек и один из них съест лишнюю тарелку, другим останется меньше.

После первого курса университета меня призвали в армию и в конечном счёте отправили служить в авиацию Тихоокеанского флота (в горбачёвские времена такое было возможным). Во время одной из пересылок мне довелось побывать в наряде на огромной флотской кухне (естественно, там она называлась камбузом). Запуганные матросы бегали по огромному залу, пол в котором очень часто оказывался жирным (хотя его и регулярно драили). В пол были заглублены электрические котлы, рассчитанные, сколько я помню, на несколько кубометров приготовляемого содержимого. Края этих котлов находились ниже центра тяжести среднего человека; налетев на такой котел с разбега, можно было перекувырнуться через край и оказаться внутри. Якобы незадолго до того, как я попал в это замечательное место, один из отбывавших наряд матросов упал в кастрюлю борща и сварился.

Борщ оставался борщом и в тарелке на столе перед матросом, и вокруг него в котле. Менялось главное — способ взаимодействия. Главная суть экологии.

Третий вывод. Помните, первую колонку я начал с того, что один и тот же феномен может быть объяснен на разных уровнях? В зависимости от специализации и направленности внимания разные люди склонны к разным объяснениям. Вот, например, выложил я предыдущую колонку на своем сайте, а там ее похвалил мой коллега. Когда-то он был моим дипломником и окончил кафедру зоологии, а потом переквалифицировался в генетика. Его реакция была предсказуема: «Интересно, но очень не хватает обсуждения генетических механизмов». Обсуждая любой признак, генетики первым делом пытаются разобраться в том, как он наследуется. Цвет кожи, например — полигенный признак. На него влияет одновременно несколько генов, дающих примерно одинаковый эффект. Это приводит к феномену, неоднократно обращавшему на себя внимание наблюдательных людей.

Представьте себе, что скрещиваются типичный-типичный негроид и типичный-типичный северный европеоид. У первого все влияющие на цвет кожи гены представлены аллелями (вариантами), максимально способствующими увеличению синтеза меланина (темного пигмента кожи). У второго, наоборот, все аллели минимизируют образование пигмента. У их потомка первого поколения по каждому гену будет по одному аллелю «+» и по одному «-». По цвету кожи этот потомок окажется типичным мулатом. Значительно интереснее будет потомство от скрещивания друг с другом двух мулатов. Поскольку по каждому гену аллели «+» и «-» будут передаваться независимо, некоторые из гибридов чисто случайно наберут больше «плюсов» и станут тёмными, а другим достанется больше «минусов», и они станут светлыми. Доморощенный теоретик начнет обсуждать, что «более сильная» наследственность дедушек-бабушек победила наследственность родителей, ослабленную межрасовой гибридизацией…

Когда мы рассматриваем конкретные генеалогии, без изучения механизма наследования интересующих нас признаков не обойтись. Однако для понимания того, почему организмы такие, а не какие-то иные, генетика почти бесполезна. То, какое состояние признака будет типичным для интересующей нас популяции, определяется экологией (характером связи со средой) и историей (эволюционной траекторией). Если для выживания организмов в некой популяции для них выгодно обладать определённым признаком (то есть обладание этим признаком повышает вероятное количество потомков, которое они оставят), генетика найдет способ обеспечить развитие этого признака. Как? Да хоть в результате проб и ошибок!

Обращу ваше внимание ещё на одно показательное различие СТЭ (синтетической теории эволюции, делающей акцент на генетике популяций) и ЭТЭ (эпигенетической теории, которая сосредоточивается в первую очередь на проблеме обеспечения устойчивости развития). Разницу между этими теориями я уже неоднократно объяснял в предыдущих колонках, и поэтому здесь не буду повторяться.

Для СТЭ способность генов наследоваться — первичная характеристика. Как описывать становление этой способности в рамках СТЭ — не очень-то и понятно. В логике этой теории вначале возникают гены, которые обладают свойством вызывать формирование определённых признаков и наследоваться, а дальше запускается потенциально бесконечная игра, при которой отбор поддерживает все более и более «удачные» гены (отбирая организмы в зависимости от тех признаков, которые развились под влиянием этих генов).

Для ЭТЭ характерна совершенно иная логика. Среда отбирает организмы, обладающие адаптивными (соответствующими этой среде) признаками. Такие организмы оставляют потомков с более высокой вероятностью, чем их конкуренты. На потомство (если среда не изменилась), действует такой же отбор, который избирательно сохраняет те же самые признаки. В результате получается, что преимущество имеют организмы, которые оказываются похожими на своих родителей. Так свойство наследуемости создается отбором.

Каждый характерный для какого-нибудь вида признак, который мы можем наблюдать, — результат колоссальной предшествовавшей работы естественного отбора. В нём, как в осколке голограммы, заключена вся картина эволюции земной жизни...

Ну как, дорогие читатели, от теоретических рассуждений голова кругом ещё не пошла? Простите мой преподавательский азарт: сообщив о каком-то факте, потратить массу времени на обсуждение поучительных выводов, которые можно сделать в ходе его осмысления. Ничего, в следующий раз постараюсь написать о чём-то более конкретном.

## Анонимность, эффект растормаживания, коммунальная идентичность и упыри на форумах интернета

Автор: Сергей Голубицкий

01 ноября 2013

Алексей Киселёв любезно прислал мне ретвит от Ричарда Доукинза с линком на статью Дрейка Баера, опубликованную на портале Fastcompany.com и озаглавленную «Психология, объясняющая, почему комментарии онлайн превращают нормальных людей в омерзительных упырей». Алексей справедливо полагал, что тема меня интересует уже давно, а «борьба с анонимностью на сайте “Компьютерры” до сих пор заметна».

Я с большим удовольствием изучил статью (оказавшуюся, впрочем, короткой заметкой) Баера, а также использованные им для дайджеста источники, из которых особенно хочется выделить очень глубокое и серьёзное эссе Марии Конниковой, опубликованное на культовом портале журнала The New Yorker («Психология онлайн-комментариев»), сопоставил мнения авторов с личным опытом и пришел к определённым выводам, коими и спешу поделиться с читателями «Битого Пикселя».

Исходным импульсом для дискуссии стал меморандум портала Popular Science от 24 сентября 2013 года, в котором издатели уведомляли пользователей, что они полностью удаляют все читательские комментарии со своего сайта. Равно как и отключают возможность писать эти комментарии в будущем. По мысли редакции, форумные реплики, особенно исходящие от анонимных читателей, ни больше ни меньше «наносят вред научной целостности и ведут к насаждению культуры агрессии и издевательств, которые препятствуют возникновению конструктивной дискуссии».

Главная же причина, по которой редакция Popular Science приняла радикальное решение отключить комментарии на портале, заключена в невозможности для нормальных читателей адекватно воспринимать публикации портала, поскольку, как пишет контент-директор Сюзен ЛаБарр, «даже ничтожное меньшинство обладает достаточным потенциалом, чтобы извратить восприятие читателями опубликованного материала».

В данном случае «ничтожное меньшинство» не является преувеличением, поскольку, по всем существующим статистическим данным, не только анонимные участники форумных дискуссий, но и вообще вся совокупность желающих оставлять комментарии не превышает 3–5% от общего числа ознакомившихся с публикацией.

Такова исходная канва нашего обсуждения. Теперь я лапидарно представлю читателям совокупность аргументов, которые, по мысли Баера (и Марии Конниковой, которая эти мысли изначально и изложила в «Нью-Йоркере»), позволяют раскрыть психологию форумной брутальности (того, что называл лет 10 тому назад «ефрейторским духом»).

Первый фактор лежит, разумеется, на поверхности: это «раскрепощающая анонимность». На эту тему сказано, написано, изучено, статистически запротоколировано так много материалов, что мы даже не будем на ней останавливаться. Человек, попадая в интернет и наивно полагая, что ему удастся обеспечить себе анонимное присутствие, как бы закусывает удила и начинает вести себя так, как ему бы самому никогда в жизни не пришло в голову в риаллайфе при очном контакте.

Именно слово «наивность» идеально подходит к определению усилий среднестатистических пользователей интернета, направленных на обеспечение своей (псевдо)анонимности.

Кончается это тем, что человек превращается в полноценного упыря. В английском языке есть замечательное слово для описания этого феномена — «ghoul» (изначально: монстр или злой дух, обитающий на кладбищах и питающийся человеческой плотью; а также в переносном смысле: человек, испытывающий наслаждение от всего мрачного, загробного, кладбищенского, трупного, напрямую связанного со смертью). Дрейк Баер весьма интенсивно использует этот термин (даже в форме ghastly ghouls), однако дальше интуиции у него не идёт. А напрасно: на мой взгляд, существуют очень любопытные коннотации форумного вырождения в упыря с интенсивной работой коллективного бессознательного (Anima и Animus), результатом которой как раз и становится вынесение на поверхность всей этой хтонической слизи.

Очень любопытными мне показались статистические данные, указывающие на связь форумной анонимности с возрастом и социальным положением.

Обратите внимание на два обстоятельства в последней группе столбцов. Во-первых, это просто феноменально высокий процент людей в возрасте от 18 до 29 лет, скрывающих свое имя при размещении комментариев, — 40%!!! Во-вторых, оцените динамику снижения склонности к анонимности по мере взросления: в возрасте от 30 до 49 лет «камуфлируются» уже в два раза меньше людей — 22%, а свыше 65 лет — вообще ничтожные 9%.

Как бы там ни было, но анонимные комментарии наименее интересны для анализа психологии форумного превращения в упырей, поскольку прямая связь хамства с анонимностью изучена уже на академическом уровне (например, исследование Артура Сантаны, профессора Хьюстонского университета). Не случайно даже самые терпеливые и лояльные порталы один за другим закрывают возможность размещения на своих страницах анонимных комментариев. Одним из последних это сделал Huffington Post, вынужденный в последнее время удалять до 75% всех публикуемых на его веб-страницах комментариев.

Шокирующая статистика указывает на прямую зависимость хамского поведения (uncivil) от анонимного статуса пользователя.

Гораздо интереснее посмотреть на факторы, вызывающие «одичание» идентифицированных участников форумных дискуссий, поскольку при исключении эффекта анонимности мы можем говорить о влиянии на психику уже не субъективного позиционирования, а самой среды (то есть форума и онлайн-комментирования). Первым среди таких факторов называют «эффект растормаживания» (disinhibition effect), открытый и обстоятельно проанализированный психологом Джоном Сулером.

Этот эффект обусловлен тем, что у человека, сидящего дома, за монитором компьютера, в комфортной и приватной обстановке, непроизвольно происходит разъединение идентичности и дискурса. Иными словами, человек перестает ассоциировать собственные высказывания онлайн со своей личностью, индивидуальным «Я». Происходит это из-за иллюзии своей недосягаемости и снижения самоконтроля (поскольку есть иллюзия отсутствия этого контроля извне).

Весьма показательно, что эффект растормаживания проявляет себя на подсознательном уровне, поэтому человек даже не отдаёт себе отчёта, что в какой-то момент его онлайн-высказывания перестают соответствовать истинной природе его индивидуальности и характера.

Культовая карикатура Питера Штайнера, опубликованная в июле 1993 года: «В интернете никто не узнает, что ты собака».

Следующий фактор «превращения в гуля» — это «эффект зловредности» (nasty effect), который, в свою очередь, вызывается психологическим феноменом, известным как «коммунальная идентичность» (community identity). Суть этого феномена: оказавшись в стаде (любом — в том числе виртуальном, на форуме), человек подсознательно начинает подавлять проявления собственной индивидуальности и подстраивается под настроения толпы. Это своеобразный защитный комплекс, который выработался на протяжении тысячелетий коммунального выживания homo sapiens.

Как только включается «коммунальная идентичность», создаются предпосылки для ситуации, художественно описанной Голдингом в «Повелителе мух»: стоит одному упырю (или онлайн-троллю) инициировать какую-нибудь гадость (травлю, хамство и т. п.), как тут же включается «эффект зловредности», когда упыря начинают поддерживать массы остальных участников дискуссии, движимые исключительно «коммунальной идентичностью», а вовсе не спецификой собственной личности.

Дискурс Баера / Конниковой, как и полагается контексту западной цивилизации (Мария Конникова хоть и родилась в Москве, однако с 4 лет живет в США, окончила Гарвард, там же защитила диссертацию и пишет исключительно по-английски для десятка изданий, от The New York Times и Slate до he Wall Street Journal и Wired), выдержан в весьма политкорректных тонах и даже наполнен позитивом. Скажем, Конникова ссылается на исследование психологов Ины Блау и Авнера Каспи, которые сравнили контактные формы обучения с виртуально-анонимными и пришли к заключению, что анонимность способствует развитию креативного мышления, повышает уверенность в себе и способствует более эффективному решению поставленных научных задач.

Что касается меня лично, то дискуссию вокруг «форумной упыризации» я закрыл в индивидуальном плане ещё лет 8 тому назад: форум, комментарии, онлайн-общение (тем более — упаси боже! — анонимное) меня не интересуют абсолютно ни под каким соусом. Я полностью убежден, что виртуализация коммуникативных процессов — это не безобидное убийство свободного времени, а социальное зло, уничтожающее личность, ведущее к её деградации и прямому вырождению, а также наносящее психологические травмы окружающим людям.

Посему я не просто поддерживаю решение редакции Popular Science ликвидировать комментарии и форум на своем портале, но и считаю необходимым бороться с заразой коммуникационного суррогата так же, как мы боремся с курением и алкоголизмом. Такой вот я ретроград.