# Компьютерра PDA N254 (07.09.2013-13.09.2013)

Компьютерра

ОГЛАВЛЕНИЕ

Сергей Голубицкий: Голубятня: Jagal — акт убийства

Дмитрий Шабанов: Философский ликбез: что мы знаем, чего никогда не узнаем, а в каких случаях вынуждены обходиться принятием презумпций

Василий Щепетнёв: Обустройство России номер два дробь одиннадцать

Сергей Голубицкий: Метафора терморектальной аналитики в контексте диалога АНБ с ИТ-бизнесом

Сергей Голубицкий: Голубятня: Форточка из Парижа

Михаил Ваннах: Деньги автора: обрекают ли электронные книги автора на нищету, а художественную литературу на упадок?

Сергей Голубицкий: То, о чём догадываются все айтишники, но в чём боятся себе признаться

Сергей Голубицкий: От гонки к ярости: высокие технологии как убийцы человечества

## Голубятня: Jagal — акт убийства

Автор: Сергей Голубицкий

07 сентября 2013

Сегодня мы поговорим о совершенно невероятном фильме. Фильм документальный, однако с учетом его психологического воздействия на зрителя можно смело говорить о рождении совершенно нового жанра. Я даже не рискну определять этот жанр или придумывать для него оригинальную терминологию, потому что все равно так вот, с ходу ничего путного не получится.

«The Act Of Killing» («Акт убийства», «Jagal» на языке бахаса) был снят в 2012 году Джошуа Оппенгеймером, о котором я могу сказать с достаточной степенью осмысленности, что он родился в Техасе и окончил Гарвардский университет. Все прочие попытки детерминировать Оппенгеймера лишь заводят в тупик: американо-британский режиссер еврейского происхождения, проживающий в Дании.

Как бы там ни было, Джошуа Оппенгеймеру удалось подложить не только под западную цивилизацию, но и под весь род человеческий самую чудовищную бомбу, какую мне только доводилось видеть в истории. Во всяком случая я не встречал ничего более ошеломляющего, обескураживающего и разрушающего абсолютно все сложившиеся в жизни стереотипы.

«Акт убийства» — это очень длинная (2 часа 40 минут) документальная лента, в которой все диалоги произносятся на языке бахаса (государственный язык Индонезии) и титруются по-английски. К сожалению, мне так и не довелось найти в Сети русских субтитров, поэтому кому-то придется, наверное, помучиться, хотя смею уверить — диалоги и монологи очень несложные, так что вполне хватит и школьных знаний.

В документальном фильме рассказывается, на мой взгляд, о самом страшном геноциде в истории человечества — индонезийской бойне 1965 года. Бьюсь об заклад, что подавляющее большинство читателей об этих событиях слыхом не слыхивала, и в этом как раз и заключается беспрецедентный ужас индонезийского геноцида. Дело даже не в том, что за несколько месяцев (с октября 1965-го по март 1966-го) по этническим и идеологическим поводам было уничтожено, по разным оценкам, от одного до трех миллионов человек, а в том, что сегодня — в 2013 году! — все убийцы не только гуляют на свободе, не только находятся у власти в Индонезии, не только почитаются как национальные герои, но и пользуются уникальной привилегией — полной фигурой умолчания со стороны западной цивилизации и, похоже, вообще всей мировой общественности.

Если про убитых в годы Второй мировой войны евреев каждый божий день слышат даже зулусские и папуасские крестьяне, если о зверствах коммунистического режима Пол Пота уже четверть века в мире слагают устрашающие легенды, то об умерщвлении в Индонезии в 1965 году миллионов людей только за то, что они либо разделяли догматы коммунистической идеологии, либо были к ним огульно причислены, либо родились китайцами, — об их умерщвлении не знает и — главное! — не желает знать ни один человек на свете. Кроме разве что Джошуа Оппенгеймера, который и взорвал бомбу дьявольского откровения.

Откуда же берётся такое циничное забвение? Куда смотрят правозащитные организации? Увы, никаких тайн здесь нет. Дело в том, что беспрецедентный геноцид проводил не монстр Адольф Гитлер или коммунист-маньяк Пол Пот, а индонезийская военная хунта, которая действовала не просто с позволения западной цивилизации, а при прямом и непосредственном участии Соединенных Штатов и Великобритании. ЦРУ снабжало оружием индонезийскую армию и молодёжные бригады добровольцев, а американское посольство в Джакарте собственноручно передало военным список из 5 тысяч подозреваемых коммунистов. Эдакий список анти-Шиндлера.

Знаете, как комментировали в западных СМИ индонезийский холокост 65-го года? «От 500 тысяч до 1 миллиона вышибленных (knocked off) коммунистов… думаю, можно с уверенностью говорить о том, что состоялась полная смена ориентиров», — заявил премьер-министр Австралии Гарольд Холт в интервью The New York Times. А вот радуется журнал Time: «Это лучшая новость для Запада, поступившая из Азии за долгие годы».

Историческая декорация кровавых событий сама по себе банальна и разыгрывалась в ХХ веке множество раз в самых разных уголках планеты. Президент Индонезии Сукарно адаптировал в начале 60-х годов уникальную доктрину Nakasom (национализм + религия + коммунизм), целью которой было примирение этнических групп и разнонаправленных политических, общественных и религиозных движений страны. В Индонезии, получившей в 1945 году независимость от Голландии, на тесной арене сошлись мусульмане, индуисты, этнические китайцы, социал-демократы, сторонники военной диктатуры и коммунисты.

Влияние СССР в послевоенные годы было огромным, что привело к колоссальному росту популярности коммунистической партии в Индонезии. В середине 60-х в КПИ состояло около 2 миллионов человек, из которых 300 тысяч были активными участниками политической жизни страны. Накануне экстерминации компартия Индонезии была третьей по численности и влиянию в мире (после КПСС и КПК).

30 сентября 1965 года группа военных, явно симпатизирующих коммунистам, попыталась обезглавить верхушку армии (были убиты 6 генералов) и совершить государственный переворот. Заговорщиков, однако, ликвидировали уже на следующий день, что заставляет задуматься об искусственности этого «путча» либо о знакомой до боли операции под чужим флагом.

Как бы там ни было, сразу после «победы над путчистами» по всей стране начались погромы, которые вылились в беспрецедентный геноцид. Убивали подряд всех коммунистов, всех сочувствовавших коммунистам, всех подозреваемых в связях с коммунистами, а также китайцев и противников генерала Сухарто, который после доблестного подавления «путча» отобрал у президента Сукарно все рычаги власти (под предлогом защиты президента :-) ).

Как убивали, зачем убивали, и попытался рассказать режиссёр Джошуа Оппенгеймер. Если бы речь шла о художественной реставрации исторических событий по воспоминаниям пострадавших и жертв репрессий, мы бы получили еще один многочасовой «Шоах» Клода Ланцманна (самая неубедительная и тоскливая попытка восстановить историческую справедливость, какая когда-либо была создана в кинематографе). Подход Джошуа Оппенгеймера оказался совершенно уникальным: поскольку все убийцы сегодня в Индонезии на свободе и пользуются статусом национальных героев и «спасителей от заразы коммунизма», режиссёр просто взял и предоставил им слово!

В результате мы стали свидетелями неслыханного зрелища: на протяжении двух с половиной часов палачи и душегубы самозабвенно восстанавливают полотно геноцида: вот здесь, на крыше дома, они забивали битами по несколько сотен людей ежедневно, здесь, в этой комнате, ставили ножку стола на горло «коммуниста», а потом гурьбой усаживались на стол и пели веселые песни, в этом кабинете отрезали головы, на этой полянке кидали в костёр детей «коммунистов», в этом лесочке распиливали «врагов народа» колючей проволокой, а за пригорком — вспарывали животы беременным. И всё это с песнями, плясками, шутками, прибаутками, юморком и неподдельным счастьем общественного признания и благодарности, играющим в щёлках глаз.

Как такое возможно? Очень просто: один из главных героев «Акта убийства» — видный общественный деятель в наши дни, а в 6о-е годы гангстер и палач Ади Зулкадри — объясняет в одной фразе всю суть морально-этической системы человечества: «Военные преступления определяют победители. Я — победитель, поэтому могу давать собственные определения».

Вот вам и весь Иммануил Кант со своим категорическим нравственным императивом на блюдечке с золотой каемочкой.

Главный вопрос, который поднимает Джошуа Оппенгеймер в своем фильме, — это, конечно же, не фактура геноцида, а этиология человеческого зла. Критики почему-то приписывают режиссёру философскую концепцию «The Banality of Evil» (банальности зла) Ханны Арендт.

В 1960 году еврейская интеллектуалка, наполненная презрением к ашкенази (евреям Восточной Европы) и сионизму, побывала в Израиле на процессе над офицером гестапо Адольфом Эйхманом, которого Моссад выкрал из Аргентины и вывез в Иерусалим для показательного суда. Арендт посетила четыре заседания, а остальную информацию почерпнула из судебных стенограмм. Этой информации ей хватило, чтобы выдвинуть одну из самых парадоксальных и скандальных философских тез — о «банальности зла».

По мысли Арендт, Эйхман был абсолютно нормальным человеком, спокойным, уравновешенным, вежливым, мудрым и добрым в общении с друзьями и близкими. И даже не антисемитом. Просто Эйхман был кантианцем, верил в закон и категорический императив и выполнял то, что ему поручало начальство, которому он полностью доверял. Никакого садизма, никакой психической патологии, никакой экзальтации. Концлагерь — это рядовое ремесло. Банальное зло, присущее природе человека.

Проблема, однако, в том, что все «герои» Оппенгеймера, палачи, гангстеры и душегубы, могут показаться банальными, заурядными и психически нормальными только очень экзальтированным наблюдателям. Мне лично хватило первых 30 минут фильма, чтобы понять: перед нами совершенно сумасшедшие люди!

Самое ужасное в том, что не только протагонисты зла — сумасшедшие, но сумасшедшая и патологическая вся общественная жизнь Индонезии — что в 60-е годы, что сегодня. Патологична правящая идеология страны, патологичны ее правители, ее политические лидеры, журналисты, издатели, рядовые обыватели, кажется, даже воздух — и тот патологичен.

Если кому-то нравится представлять эту тотальную патологию в виде заурядного, банального зла — что ж, его право. Мне же кажется, что речь идёт о двух совершенно разных хронотопах и ситуациях.

Шесть месяцев — с октября 1965 по март 1966 года — были периодом, который ни на йоту не отличается от событий французской революции, крестовых походов и самого чёрного периода в истории России (1917–1921). Это период классического революционного психоза, детально описанный в исследованиях Сципиона Сигеле («Преступная толпа. Опыт коллективной психологии», 1892) и Огюстена Кабанеса («Революционный невроз», 1905), которые рекомендовал не так давно читателям.

Период после завершения геноцида, который длится в Индонезии по наши дни, — это уже чистый карнавал. Игра в убийство, постановка убийства (и то и другое — возможные варианты перевода «The Act Of Killing»!), осмеяние смерти, преодоление страха смерти и снижение её трагизма через героизацию убийц, перенесение их преступлений на самих жертв. (В современных индонезийских СМИ коммунисты изображаются исключительно как хладнокровные убийцы. Правда, Анвар Конго проговаривается в кадре, что он и его соратники зашли в своих зверствах гораздо дальше, чем приписывают сегодня коммунистам.)

Так что, дорогие читатели, никакой «банальности зла» не существует. А есть «рептилианский мозг» — ключевой мотиватор, включающийся всякий раз, когда Homo Sapiens, это самое мерзкое порождение земной фауны, попадает в экстремальную ситуацию. И есть карнавал — лукавый гешефт и шахер-махер, которые Homo Sapiens разыгрывает ради извлечения выгоды и получения власти при любом удобном случае. Одним словом, есть гнилая природа человека, и больше ничего. При желании, повторю, можно и её смело камуфлировать под «банальность зла».

Подведём итоги. Убеждён, что все честные, нравственные и духовные люди просто обязаны посмотреть фильм Джошуа Оппенгеймера, как бы неприятно им это ни было. Помимо уникального опыта, выводящего напрямую к самому ценному, какое только можно получить в жизни, знанию, вы разживетесь подспудно ещё и бескомпромиссным пониманием реальности хоть и сниженного, но весьма практичного уровня. А именно: всякий раз впредь, когда вам доведется услышать лицемерные стоны, доносящиеся из Белого дома или с Даунинг-стрит, о «нарушении прав человека» и «варварских химических атаках» в Сирии, вы будете тут же вспоминать о санкционированном и поддержанном Западом индонезийском геноциде и испытывать физическую тошноту от запредельного лицемерия самозваных гарантов этих «прав человека» и «общечеловеческих ценностей».

## Философский ликбез: что мы знаем, чего никогда не узнаем, а в каких случаях вынуждены обходиться принятием презумпций

Автор: Дмитрий Шабанов

07 сентября 2013

Не исчерпав ещё окончательно тему эволюции экологических ниш человека, которую разбирал в последнихтрехколонках, я решил прервать их ряд и поговорить о другом. Эта тема тоже не нова: я несколько раз обращался к ней, в разных колонкахобсуждая её отдельныеаспекты. Сейчас я сделаю нечто иное: соберу ключевые мысли вместе и представлю их в виде некоего ликбеза. Почему вдруг так?

Новый, 5774 год со дня сотворения мира (по версии евреев) я встретил, начав чтение курса для магистров, который называется «Историческое развитие биосистем». Изучение истории становления некоего феномена — совершенно необходимое условие для его понимания. Во вводной лекции я попробовал (и ради слушавших меня студентов, и ради себя самого) ещё раз понять границы, до которых нас может довести наука.

Я готов понять чувства тех, кто воспринимает науку как храм. Cтены этого храма уместно украсить произведениями стенной живописи на классические сюжеты. Леверье открывает Уран на кончике пера, Гёте обнаруживает межчелюстную кость у человека, американские радиоастрономы (Пензиас и Вильсон) регистрируют предсказанное Гамовым реликтовое излучение, «биологи приветствуют своего Менделеева» после доклада Вавилова о гомологических рядах изменчивости…

Естественные и точные науки наглядно демонстрируют возможность предсказания и доказательства. Там, где причинно-следственные связи могут быть установлены достаточно надёжно, наука являет прямо-таки чудеса. Обычный светодиодный фонарик — зримое доказательство справедливости квантовой механики (в классической физике он попросту необъясним), релятивистская поправка, рутинно вычисляемая при GPS-навигации, зримо подтверждает теорию относительности. Есть области, где по состоянию рассматриваемых объектов мы можем уверенно судить об их следствиях или причинах. M → N; N → O; O → P; P → Q…  Но можно ли на основании этого уверенно утверждать, каким Z всё закончится или с какого A все начиналось? Нет! Мы можем уверенно говорить только о тех переходах, для которых мы поняли причинно-следственные закономерности…

Дело в том, что научное мышление происходит по весьма строгим, контролируемым правилам. В этом и его сила (на описанной «территории» наука позволяет приходить к заслуживающим доверия, а часто даже весьма практичным выводам), и его слабость (при отсутствии начальных данных или в том случае, если правила перехода от начальных данных к выводам остаются неизвестными, наука пасует). Нет-нет, я сейчас говорил не о фантазии учёного при научном поиске и выдвижении гипотез! Догадки догадками, но любая из них должна быть вписана в комплекс имеющихся данных и представлений, и для этого её надо надлежащим образом обосновать.

А как пройти дальше, за пределы понятного сегодняшней науке? Мы вступим в область философии. Сколько там разных суждений и точек зрения! Попробуем в них разобраться.

На картинке ниже показаны четыре достойных господина, которых можно считать характерными представителями четырёх подходов (школ, линий…) в философии. С той точки зрения, с которой написана эта колонка, главное различие этих подходов в том, что они предлагают принять на веру разные (но в равной мере удивительные) утверждения.

Конечно, Моисей — вовсе не единственный автор идеи о том, что мир создан Богом. Эта идея существует в форме разных религий, принимает вид то теизма (веры в Бога, активно управляющего миром), то деизма (представления, что роль Бога ограничивается Сотворением), но в общем остается сама собой.

Демокрит, прозванный Смеющимся, верил, что истинным бытием обладают лишь атомы. То, что мы воспринимаем, — лишь отражение в нас настоящего бытия, бытия атомов. Точка зрения кулачного бойца Платона только кажется совсем непохожей на точку зрения Демокрита. На самом деле она тоже постулирует существование чего-то первичного по отношению к нашему бытию, только на роль первопричины Платон выбрал нечто иное, чем Демокрит. «Линия Платона» и «линия Демокрита» (как, собственно говоря, и «линия Моисея») и по сей день имеют своих явных и неявных сторонников. К примеру, не спешите списывать в утиль платонизм: чуть не вся математика является платоновской по своему подходу…

С именем Беркли часто связывают идею солипсизма, которую проще всего выразить так: «Существую только Я, а все остальное — мои фантазии». Точка зрения Беркли была иной. Он понял, что всё нам данное — это наше восприятие. Раз так, существование есть восприятие, esse est percipi, и вне восприятия (человеческого или Божественного) ничего существовать не может. Идея епископа Беркли в чем-то симметрична идее Демокрита. И Беркли, и, кажется, Демокрит понимали, что мы познаем мир через своё восприятие. Разница только в том, что Демокрит уверенно заявил: за нашим восприятием стоит что-то по-настоящему существующее (атомы, etc), а Беркли считал, что за ним ничего нет. Можно ли доказать, что тот или другой прав?

На последний вопрос философия дала четкий ответ: нет. И дал его Дэвид Юм, который раз и навсегда доказал, что наше познание ограничено нашим восприятием. Мы можем по-разному представлять себе то, что находится вне восприятия, но доказать или опровергнуть его бытие мы не можем.

А как же разговоры про «доказательства бытия Бога»? Со времён Юма ясно, что их быть не может. Бытие Бога так же невозможно доказать, как его отсутствие, существование материи столь же недоказуемо, как несуществование. Начиная с Юма, существовало множество ученых, осознавших эту мысль и находивших в ней опору для своей работы. Я привожу портреты некоторых из них после портрета самого Юма.

Томас Гексли придумал слово «агностицизм» в ходе споров со сторонниками «линии Моисея». Супруги Медоузы и их коллеги по моделированию будущего Земли неизбежно должны были понять, что любое познание является созданием моделей, и ничто, кроме моделей, для нас недоступно. Стивен Хокинг с Ленардом Млодиновым, обсуждая процесс познания, были вынуждены признать, что доказать правильность модели невозможно. Можно предполагать, что за моделями что-то есть (отсюда слово «реализм»), но ничего, кроме моделей, которые могут быть различными, мы познавать не можем.

И вот тут, уважаемые читатели, я хочу поделиться с вами поражающим меня фактом. Я работаю в хорошем университете с давними академическими традициями. Нашим студентам читают курс философии, говоря, что он необходим для формирования их мировоззрения. Аспирантов заставляют сдавать философский кандидминимум, рассказывая, что это дает им опору в занятиях наукой. Ни в курсе философии для студентов, ни в курсе для аспирантов Юм и его идеи не упоминаются вообще!

Вы можете не согласиться со мной в том, что идеи Юма — самое важное во всей истории философии, но не можете же вы отрицать, что они были высказаны и не были опровергнуты? Как можно выбрасывать из курсов философии тот анализ отношений между восприятием и знанием, который восходит к Юму? Не понимаю…

Как объяснить такое замалчивание? Можно предположить, что нынешние философы или сами сформировались во времена доминирования диамата-истмата, или учились у тех, кого искалечило это догматическое учение. Во времена господства коммунистической идеологии главным философским авторитетом считался Владимир Ульянов-Ленин, политический авантюрист начала XX века. Ленин утверждал, что существует некий «основной вопрос философии», имеющий онтологический и гносеологический аспекты. Онтологический аспект связан с определением того, что первично: материя или идея. Как мы понимаем, сама эта дихотомия является ложной. Прежде всего следовало бы задуматься, можем ли мы уверенно утверждать существование чего-то «первичного», помимо самого факта нашего бытия. В гносеологическом аспекте «основного вопроса» смысла больше: он заключается в том, познаваем ли мир. То, что Юм дал на него ответ, в диамате было принято замалчивать. Доказать ту или иную модель мира невозможно — а значит, невозможно и познать его. Но среди моделей можно выбирать те, которые позволяют нам решать стоящие перед нами задачи, — следовательно, считать мир непознаваемым тоже неверно …

Не знаю, справедлива ли моя версия о диаматовских корнях замалчивания Юма в курсах философии. Может, апологеты философской основы научной картины мира не понимают значения выводов Юма, а может быть, просто не хотят распространяться о том, что для них невыгодно. Важно вот что.

«Храм науки» не имеет фундамента. Внутри него можно говорить о доказательстве (основывающемся на принятии определённых аксиом). Доказать принятие этих аксиом невозможно. Философия не помогает решить эту проблему; ещё в XVIII веке стало ясно, что доказать основы науки она не может. Вопрос, который имеет смысл решать, состоит в ином: на каком основании можно выбирать подходящие исходные предположения из множества возможных?

Что означает «подходящие»? Способствующие достижению целей, которые мы перед собой ставим. Выбирая между разными возможными терминами, я уверенно отдаю предпочтение слову «адаптивные», и делаю это вот почему.

Находясь внутри «храма науки» (того самого, что висит в воздухе), мы видим, что наше познание является частью процесса адаптации живых организмов. Начиная с некоего момента, важным аспектом адаптации является создание (в психике, опирающейся на восприятие) различных моделей и выбор между ними. Одни модели позволяют создавать упомянутые выше светодиодные фонарики и GPS-навигаторы; иные требуют человеческих жертвоприношений. В зависимости от того, что мы сочтем критерием адаптивности, наш выбор может быть различным.

Индивидуальная адаптация относится к числу феноменов, которые может наблюдать каждый из нас. Каждому несомненно дан факт восприятия (percipimus ergo sum) и реакции на него — позитивной или негативной, удовольствия или страдания. Различие в оценке разного восприятия порождает потребности. Для удовлетворения этих потребностей мы способны совершать действия. То, что мы воспринимаем, может изменяться вследствие наших действий, и эти изменения часто оказываются закономерными. Анализируя восприятие (в том числе — являющееся ответом на наши действия), мы можем находить закономерности. Мы учитываем эти закономерности, строя модели того, что воспринимаем. Некоторые из этих моделей делают наши действия более адаптивными (более эффективными в удовлетворении наших потребностей). Восприятие — его оценка — потребности — действия — закономерности — модели — адаптация…

Если мы сочтем, что наиболее адаптивной является та картина мира, которая легче всего распространяется среди доверчивых людей, мы скатимся к той или иной версии «вирусов мозга» (© Ричард Докинз). Если мы решим, что адаптивная картина мира — эта такая его модель, принятие которой с наибольшей вероятностью обеспечивает максимально долгое существование человечества, наш выбор будет совсем иным. Вы догадались, какой вариант из двух названных представляется мне предпочтительным?

Обратите внимание: сами критерии для выбора более адаптивной картины мира оказываются зависимыми от этой картины! Это означает, что в одном случае, при одних начальных установках, оптимальной окажется одна картина мира, а в другом — иная. Вам это не нравится? Ничего не поделаешь…

Делая этот выбор для себя, я ищу такую картину, в которой наиболее осмысленным является феномен науки. Кто-то другой предпочтёт решение, при котором те из любимых близких, с кем его разлучила смерть, пребывают с благим Богом.

«— Наш раввин каждый день разговаривает с Богом!

— Откуда вы знаете?

— Об этом говорит сам раввин.

— Да он лжет!

— Как может лгать тот, кто каждый день разговаривает с Богом?»

И та и другая позиция вполне логичны. Выбор между ними зависит от того, что мы ищем: честное описание действительности, утешение или что-то еще.

В зависимости от того, что ищем, от того, какие задачи пытаемся решить, мы выбираем те или иные исходные предположения, на которые будем опираться. Вслед за Александром Павловичем Расницыным для их обозначения можно использовать термин «презумпции».

К примеру, Александр Павлович предложил комплект презумпций, на которые опирается его наука — палеонтология. Эти предположения, принимаемые «по умолчанию», Расницын не придумал: их нащупала сама наука за века своего развития. Осталось только осознать их и выразить в явном виде.

Мы принимаем какие-то презумпции не потому, что можем их доказать. Возможна ситуация, при которой нам придётся от них отказаться. Мы опираемся на них только потому, что они позволяют нам находить решения тех задач, которые стоят перед нами. Эта логика работает как для тех, кто не верит раввину из процитированного анекдота, так и для тех, кто ему верит. Всё остальное — самообман, как это стало ясно ещё Юму.

Вы ещё не вспомнили барона Мюнхгаузена, который сам вытаскивает себя за волосы из болота? Да, не имея «внешней» опоры, наука может найти основание в себе самой. По-моему, не столь уж плохое решение.

Мы не можем доказать, что за нашим восприятием стоит целый мир. Все, что нам подвластно, — установить, что мы лучше адаптируемся, если моделируем этот мир, основываясь на предположении, что он существует. И перед нами открываются неограниченные возможности совершенствования наших моделей…

## Обустройство России номер два дробь одиннадцать

Автор: Василий Щепетнёв

08 сентября 2013

Лестно жить в столице! Отблеск божественного огня нет-нет да и падёт на скромную фигуру маленького человечка, и тому сразу станет теплее. Да и в бюрократическом смысле удобно: нужно жалобу или прошение подать министру, о визе в Лондон похлопотать или справку в бассейн получить — вот и министерство, вот и посольство, вот и справки в переходе продают. Куда провинции! Наконец, и эстетическое чувство среди дворцов и филармоний расцветает нечувствительно: иной и в театре-то никогда не был, но одним взглядом способен срезать уездного Станиславского. Мол, что вы в своей Гвазде понимаете…

Да и перед знакомыми можно иной раз козырнуть: иду-де я по Невскому, а навстречу великий князь Константин Константинович. Я шляпу приподнял, наше вам здрасьте, а он тоже вежливо так осведомляется: чего новенького написали, Василий Павлович?

Благодать!

О влиянии местоположения столицы на характер государства рассуждать можно долго. Вот была у нас столица морская — и флот строился активно: одних линкоров сколько успели до революции семнадцатого произвести. Стала столица сухопутной — и танки стали печь как пирожки, а о линкорах подзабыли, и сколько ещё мучиться «Викрамадитье» — неведомо.

Вот люди от всей души и предлагают: а давайте из Москвы перенесем столицу опять в Санкт-Петербург! Нет, лучше на Волгу, главную артерию страны! Нет, на Урал, хребет государства! Новосибирск — центр России! Недавно и Владивосток отметился: раз Лондон и Вашингтон располагаются на востоке своих стран, отчего бы и нам не последовать примеру атлантидов?

Воронежу в стороне тоже не след оставаться. Наше дело предложить, а если не согласятся — пусть на себя пеняют. В конце концов, Воронеж был столицей ЦЧО (по Платонову — «Че-Че-О»), а ЦЧО побольше иного государства. И по сей день с высоких трибун провозглашают, что мы не просто так, мы — столица Черноземья, на что соседи из Липецка, Курска, Белгорода, Орла или Тамбова только улыбаются. Кто жалеючи, а кто и с насмешкой. И пальцем у виска крутят. От зависти это они, от зависти.

Но опыт-то есть, с этим никакой Тамбов не поспорит. В генах воронежцев прочно сидит этакое столичное мироощущение, этакий потенциал, и не по-хозяйски будет дать ему пропасть зря. Москва переполнена, Москва стоит в пробках, неужели трудно поделиться? Дайте нам министерство–другое из тех, что не жалко. Здравоохранение, образование. Опять же насчет кораблей мы не прочь, ещё со времен Петра Великого охочи до флотостроения, вот и сейчас построили линкор «Гото Предестинация».

Про сельское хозяйство умолчу: «ходить бывает склизко по камешкам иным».

Но не дают нам министерств. С точки зрения москвича, оно и правильно: сегодня одно кресло отдашь, завтра — другое, послезавтра — третье, а там процесс станет неуправляемым. Судьбу Крыма припомним, Одессы… Нет, отдавать нельзя. Даже Воронежу.

Но делать что-то необходимо. Хочется обустроить то, что, возможно, не подлежит обустройству в принципе. А как?

Творчески развить решения премьер-президента, вот как. Решение о создании электронного правительства. Оно как бы и выполняется, что-то такое там делается, средства осваиваются. Но электронное правительство немыслимо без электронной столицы, вот в чём соль! Мы можем вспоминать и Конрада Цузе с его идеей компьютерного социализма, и Владимира Ленина с его идеей электрифицированного социализма, но обходить и дальше вопрос о создании электронной столицы означает строить дом с крыши, позабыв про фундамент. Заявления «Екатеринбург — электронная столица Урала» или «Воронеж — электронная столица Черноземья» в корне неверны. Электронная столица делокализована по определению. Привязывать электронную столицу к конкретному географическому пункту — значит, совершенно не понимать цели создания электронного правительства. Е-столица самодостаточна, она в принципе не может соотноситься ни с Екатеринбургом, ни с Воронежем, ни с Москвой. Она — всюду и нигде. Живи человек на острове Врангеля или в станице Кущёвская, везде он может считать себя столичным жителем, зная, что вся королевская конница и вся королевская рать встанут на защиту его жизни, чести и достоинства по одному лишь велению долга.

Где Министерство здравоохранения? В сети. А Министерство обороны? Опять в сети. А Министерство культуры? И это в сети. Даже централизованные серверы необязательны: в идеале каждый компьютер гражданина станет кирпичиком электронной столицы. Но я хочу попасть на прием лично! Зачем? Включи «аську», включи «Скайп» и выкладывай всё, что на душе наболело, свои просьбы и требования. Решение в виде нужной бумаги — вернее, файла — получишь в установленный законом срок.

Разумеется, сеть будет суверенная, а не какой-нибудь интернет. И в сеть можно будет войти только по паспорту или иному документу, удостоверяющему гражданство России. Таким образом будут исключены анонимные поклёпы и DDoS-атаки; впрочем, техническую сторону дела пусть проработают специалисты соответствующего профиля.

Наконец, о самом главном. Следует не только делокализовать столицу. Нужно и деперсонифицировать правительство. В нем, в правительстве, нет никакого Иванова, Петрова или Сидорова. А есть президент (можно даже с маленькой буквы), есть премьер, есть первый вице-премьер, второй вице-премьер и так далее. Министр здравоохранения. Первый заместитель министра здравоохранения по хозяйственной части. Второй заместитель министра здравоохранения по экономической части. Третий заместитель министра здравоохранения по лечебной части — в общем, идея ясна. Гражданину совершенно не важно, мужчина правитель или женщина, глубокий старик или розовощекий юноша. Главное — результат. По результатам и судим.

Оцениваем деятельность президента ли, премьера или восьмого помощника третьего заместителя министра обыкновенными лайками или дислайками — естественно, с учтённых адресов. Если число дислайков становится критичным, правительство принимает надлежащие меры.

А выборы? А как же всеобщие прямые выборы?

Кто нам мешает? Хотите выборы — будут выборы. По партийным деперсонифицированным спискам. Голосуем за программы, корректируем по делам. И да, немаловажно: всякий гражданин вправе на своем компьютере присвоить тому или иному электронному чиновнику аватар по вкусу. Хочешь — и президент будет Лениным. Подчеркиваю: не Ленин президентом, а президент Лениным. Или Хрущёвым. Или Александром Третьим, Иваном Грозным, Симеоном Бекбулатовичем. Не личина ведь важна, а результат.

А что — результат? Чего ждать-то?

Во-первых, резко возрастет безопасность страны. Захотят тёмные силы разбомбить столицу массированным ядерным ударом, а столицы-то и нет! Во-вторых, станет ясно, едут ли люди в Москву потому, что Москва — это столица, или потому, что Москва — это Москва. В-третьих, выборы из нездорового действа превратятся в урок политнауки: будем изучать программы партий, разбирать аргументы, проверять формулы, а не слушать потоки лжей и клевет. В-четвёртых, поумерят пыл народовольцы, эсеры и прочие Азефы, Принципы и Освальды: как стрелять в того, кого как бы и нет? В то же время невидимые, но от того не менее грозные силы правопорядка найдут способ укоротить подстрекателей и саботажников, тех, кто режет кабели связи и распространяет компьютерные вирусы. В-пятых…

Я бы мог дойти и до тридцать седьмого пункта, но это было бы нехорошо. Читатель уже понял идею. И, надеюсь, поддержал.

Подписываюсь просто: писатель.

## Метафора терморектальной аналитики в контексте диалога АНБ с ИТ-бизнесом

Автор: Сергей Голубицкий

09 сентября 2013

Американскому АНБ (и его британской сестрице GCHQ) сильно не повезло: с ними случился Сноуден. Мы люди взрослые и прекрасно осознаем, что за собственными (и не только) гражданами следят по мере сил и возможностей все государства нашей планеты — даже такие высоконравственные, как Россия, Индонезия и Китай. Однако исторический опыт удержания правдоискателей в узде, дополненный здоровым гражданским рефлексом держаться от государственных дел как можно дальше, обеспечивает властям этих государств привилегию заниматься всем чем угодно в комфортной тишине общественного неведения.

Как бы там ни было, англо-саксонские нации добровольно пошли на совмещение государственных репрессивных функций с реальными рычагами по обеспечению гласности, находящимися в руках гражданского общества, а потому вынуждены мириться с невротическим абсурдом общественно-политической жизни: газеты со спокойным видом публикуют сообщения о нарушениях элементарных гражданских прав государственными ведомствами, государственные ведомства с таким же спокойным видом обосновывает объективную необходимость в репрессиях, обыватели непринуждённо читают о творимом беззаконии в газетах и либо находят оправдания для этого беззакония, либо выражают с ним несогласие — исключительно мирными демонстративными действиями (дефилируют по улицам с плакатами).

Самое главное, что стабильность общества при этом никак не нарушается и никому и в голову не приходит устраивать революции. В этом, кстати, и заключена гениальная прозорливость ставки на гласность, которая выбивает почву из-под ног любого насильственного бунта.

На исходе прошлой недели творческое объединение «Эдвард Сноуден + газета The Guardian» порадовало мир очередной серией неистовых разоблачений, которые, не будь в западных странах гласности, могли бы привести к массовым беспорядкам. Глен Гринвальд, умудрённый горьким опытом истязаний его возлюбленной в аэропорту Хитроу, решил больше в одиночку не рисковать, а потому пригласил к соавторству ещё двух журналистов — Джеймса Болла и Джулиана Боргера: как-никак втроём будет веселее противостоять погромам и конфискациям техники в редакции родной газеты.

В публикации «Как американские и британские шпионские ведомства уничтожают частную жизнь и безопасность в интернете» рассказывается о бюджете в $250 млн (для сравнения: на PRISM выделялось «лишь» $20 млн), которые дядя Сэм направляет ежегодно на ведение операций по созданию лазеек в программном коде, позволяющих государству с лёгкостью преодолевать средства коммерческих программ криптологической защиты.

Бюджет распределяется по трём направлениям:

— разработка и утверждение международных стандартов шифрования, удобных для государственного взлома;

— обслуживания технопарка суперкомпьютеров для преодоления криптозащиты методом грубой силы;

— полюбовное сотрудничество с ИТ-компаниями и провайдерами интернет-услуг, которые добровольно внедряют в свои продукты backdoors и trapdoors либо предоставляют компетентным государственным органам ключи для расшифровки коммуникаций.

Широким жестом Эдвард Сноуден передал на минувшей неделе сразу трём изданиям — The Giardian, The New York Times и ProPublica — документы, свидетельствующие о том, что в 2010 году 10-летние усилия Агентства национальной безопасности США увенчались грандиозным успехом — взломом криптозащиты «обширного объёма информации», которая была получена по каналам «Большой четвёрки» (Hotmail, Google, Yahoo!, Facebook).

Собственно говоря, ничего качественно нового мы не узнали: ранее The Guardian уже рассказывала, как АНБ вынудило Microsoft раскрыть перед государственными структурами алгоритмы криптозащиты почты Outlook и чат-сервиса, поэтому добавление к списку «опущенных» других провайдеров интернет-услуг лишь количественно расширило наши представления о масштабах государственной интервенции в частную жизнь граждан.

Всех, кому интересны технические подробности усилий АНБ и GCHQ по выкручиванию рук ИТ-бизнесу, я отсылаю к оригинальной публикации The Gurdian по линку выше. Мне бы сейчас хотелось обсудить другой аспект государственных инициатив, а именно наличие (или отсутствие) у американских и британских компетентных органов инструментов воздействия в конечной инстанции (того самого терморектального анализатора) на тех представителей коммерческих структур интернета, которые по той или иной загадочной причине откажутся от добровольного стукачества на собственных клиентов.

Для начала послушаем, что говорят сами коммерческие структуры. На Quora был размещен вопрос: «Уместно ли предположить, что разработчики популярных программ для хранения паролей (LastPass и др.) согласятся добровольно либо будут принуждены компетентными органами установить backdoor-программы в свои алгоритмы шифрования?»

Откликнулись два сотрудника AgileBits, разработчика 1Password, и заявили, что компания не хранит мастер-пароли пользователей, поэтому перехватить или расшифровать файл 1Password, в котором хранятся пользовательские пароли, технически невозможно.

Есть, однако, и другой вариант: государство потребует от разработчика искусственно ослабить алгоритмы шифрования либо внедрить в него опять же backdoor, что позволило бы перехватывать пользовательские мастер-пароли. На этот счёт у 1Password также нашлись контраргументы:

— наши разработчики проживают в Канаде, США, Великобритании и Нидерландах (поди, типа, всех поймай);

— архитектура нашей системы безопасности и дизайн информации предельно открыты, поэтому будет сложно принудительно их ослабить без того, чтобы это сразу же не обнаружилось;

— менеджеры паролей не являются инструментами коммуникаций, поэтому интерес к этим программам со стороны компетентных органов не столь ярко выражен;

— если государство очень заинтересует какой-то пользователь 1Password, ему будет гораздо проще взломать ОС его компьютера, чем вынудить 1Password изменить дизайн приложения;

— наконец, всегда есть вариант поступить так, как поступила компания Lavabit, — отказаться от сотрудничества и закрыть свой бизнес.

Не знаю, как вас, но меня все эти аргументы лишь позабавили. Не в плане их технической безосновательности (здесь, как водится, всё на уровне), а в плане социальной наивности. Аргумент проживания разработчиков в других странах несерьёзен, учитывая возможности США добиться экстрадиции практически кого угодно из Евросоюза и дружественных государств (Канада, Австралия и т. д.). Аргумент про перекладывание проблем на плечи частных пользователей также несостоятелен, поскольку для компетентных органов означает лишнюю работу (зачем, когда можно одним выстрелом положить всех зайцев из огорода 1Passaword сразу). Ну и так далее.

Выходит, шансов избежать терморектального анализатора у проживающих в Бастионе мировой демократии не больше, чем у счастливых обитателей третьего мира? Боюсь, что так, хотя формально остаётся ещё один контраргумент, достойный внимания: та самая реальная гласность, которая обеспечивает хотя бы видимость баланса в гражданском обществе.

К великому сожалению, реально существующая в западном обществе гласность является не инструментом влияния общества на государство, а лишь элементом определённого «общественного договора», эдаким кодом, добровольно принятым властью в обмен на право этот код игнорировать. Забавно, что этот феномен («Васькин синдром», названный так в честь бессмертного кота, внимательно выслушивавшего из уст хозяина любые упреки в обмен на право спокойного поедания сметаны) я обстоятельно осветил в одной из самых первых своих статей в «Компьютерре» в 1997 году — «Город Киберибанов, Васькин Синдром и Унифицированный Код»!

В той же статье 16-летней давности я заодно объяснил, почему в западном обществе избыточно применение терморектального анализатора в его грубой — азиатской — форме насилия. Зачем нужен паяльник в обществе, где государство обладает рычагами неодолимой силы для добровольного «убеждения» (через так называемый унифицированный код)?

Как видите, нет ничего нового под луной: проблемы, которые в 2013 году кажутся актуальными и активно обсуждаются на страницах The Guardian и The Ney York Times легко просматривались уже с колокольни доисторического 1997-го.

## Голубятня: Форточка из Парижа

Автор: Сергей Голубицкий

10 сентября 2013

В фантасмагории Юрия Мамина («Окно в Париж»), переполненной интеллигентскими иллюзиями позднего Совка, есть у меня любимый эпизод: питерский эмигрант, давно закрепившейся в Париже ресторанным скрипачом-эксцентриком, говорит своему приятелю, главному герою, о готовности отдать все материальные блага своего прозябания на Западе ради одного мига, проведенного в Петербурге его детства. Это мгновение скрипачу-эмигранту герой фильмы и обеспечивает, воспользовавшись волшебством окна-туннеля в пространстве-времени. Парижскому скрипачу «сладостных воспоминаний» хватило ровно на 10 секунд, последовавших за тем, как ему развязали глаза аккурат напротив памятника Сергею Мироновичу Кирову. Упав на колени, счастливый возвращенец в Страну Советов со слезами на глазах умоляет вернуть его поскорее обратно — в проклятые парижские реалии.

В пятницу приказал долго жить мой Macbook Pro. Честно скажу: удивляюсь, как ему вообще удалось отпахать полных четыре года в режиме почти круглосуточной работы (по ночам бедолага почти всегда качал торренты да ещё и рендерил видеоклипы). Симптомчики, правда, появились ещё год назад, когда отказал видеоускоритель Nvidia (GeForce 9600M GT). К слову, этот компонент, по словам мастеров-ремонтников, пользуется дурной репутацией в ноутбуках Apple и служит главным источником головной боли пользователей.

Проблема с видеокартой проявилась странным образом: всякий раз, как я переключался с дискретной карты на ускоритель, после чего отключал сетевое питание, ноутбук мгновенно вырубался — без предупреждения, словно сгорал на месте. Я к дурости этой приспособился и стал либо работать постоянно на низкопроизводительном видеочипе Intel, либо (когда требовалась мощная графика при видеомонтаже) не отключал сетевого питания.

Ещё через полгода случился новый сюрприз: стоило запустить какой-нибудь фильм на кодеке сложнее DivX или xVid, как ноутбук опять вырубался — даже на дискретной карте, без разницы, на автономном питании или от сети. Всё это, конечно, было жутко неприятно, однако не мешало главному: быстрый ноутбук, медленный ноутбук — вопрос удовольствия и производительности труда, но не самой работы. Мой же старичок «Макбук» худо-бедно пахал — а значит, жить было можно.

Окончательный трындец моей «скрипки Страдивари» случился на ровном месте и в самый неподходящий момент — за день до возвращения в Москву. Я закрыл крышку ноутбука, отправив его в режим сна, а через десять минут вернулся, крышку поднял, и… ничего не включилось! Ноутбук не завелся и больше уже не заводился никогда, что бы я с ним ни делал.

Подобный каприз хорошо документирован и в большинстве случаев связывается с зависанием System Managment Controller (SMC). Соответственно, есть процедура (рассказываю подробно в надежде принести пользу тем, кто окажется в подобном переплете) для выведения ноутбука из коллапса: отключаете шнур питания, держите кнопку Power в нажатом состоянии 10 секунд, подключаете питание и радуетесь жизни.

Либо не радуетесь, если летаргия «Макбука» обернулась комой. В этом случае нужно отключить кабель, соединяющий аккумулятор с материнской платой, на 30 секунд, подключить обратно, нажать комбинацию Shift+Control+Option и одновременно кнопку Power, отпустить все клавиши, после чего ноутбук должен запуститься в штатном режиме.

Или не должен — как в моем случае, когда все языческие камлания не увенчались успехом: кирпич остался лежать кирпичом, холодным и безучастным. Это, друзья мои, уже не кома, а смерть мозга.

Короче говоря, сразу по возвращении в Москву я отнес Macbook Pro в ремонтную мастерскую для диагностики и вот уже третий день пытаюсь работать в авральном режиме, на единственном подручном инструменте в доме — Sony Vayo. (Не забирать же компьютеры у членов семьи!) Впечатления от этой работы показались мне столь яркими и необычными, что составили сюжет сегодняшней «Голубятни».

Не буду петь панегирик ноутбуку Sony за надежность и долголетие: сам факт безотказного функционирования на протяжении уже 6 лет говорит сам за себя. Расскажу лишь о том, что испытывает человек, вернувшийся на Windows после 4 лет, проведённых с Mac OS X. Эмоции эти показательны ещё и тем, что идеально накладываются на сюжет «Окна в Париж». Одно дело — сидеть на «Маке» и брюзжать о недостатках того-сего, мелкого-противного, и совсем другое — оставить комфортный и сытый «Париж» не понарошку, а всерьёз, перенесясь в пространстве-времени в родной Ленинград на Литейный проспект.

Первое, что буквально сражает наповал, — это возврат к файлоцентричной парадигме работы на Windows. Эта файлоцентричность, которая всегда мне казалась предпочтительнее визуально-объектного интерфейса Mac OS X, вплоть до того, что я использовал файловый менеджер Path Finder в качестве системообразующего звена своей работы на «Макбуке» (по образу и подобию Total Coomander на Windows), в реальном сравнении оказывается веригами, которые не то что сдерживают производительность работы, но посылают её в совершенно ином направлении. В том смысле, что вместо того, чтобы оперировать функциями (нужно сделать то-то, написать такой-то текст, составить такой-то список дел, собрать материалы по заданной теме), ты снова начинаешь зацикливаться на формальных вещах вроде директорий, файлов, поиска в многоуровневой иерархии этих файлов нужных программ и т. д.

Разница между идеологией работы на MacOS и на Windows с чисто технической точки зрения не заметна (в конце концов на «Маке» — точно такие же директории и файлы), зато на практическом уровне колоссальна: ты просто занимаешься совершенно разными вещами. Это как водить автомобиль или управлять моторной лодкой. Вопрос вовсе не в мощности моторов и потенциальной скорости передвижения в пространстве, а в различном наборе телодвижений и реакций, которые требуются от водителя. И это различие в конечном итоге прямо сказывается на производительности вашего труда.

Поясню на примере. Беру самую банальную в моем случае работу: нужно написать статью. Мои действия на «Маке»: нажимаю Option+»Пробел», печатаю букву «В», запускается мой редактор Bean, начинаю печатать. Окно редактора располагается в левой части экрана, в правой держу открытым браузер либо другую программу (Pocket, Devonthink), которую использую для выхода на источники информации.

При этом я никак не взаимодействую с операционной системой, файлами, папками и прочими вещами, не имеющими непосредственно к моей работе никакого отношения: Bean сохраняет файлы автоматически в облаке (Dropbox), которое для меня как пользователя находится в абстрактном пространстве (я, конечно, знаю, что папка Dropbox живет в директории User/Documents, но это знание избыточное). Порога между приложениями также не существует, потому что всё перетягивается из любого места в любое: из браузера в редактор, из редактора в базу данных (Devonthink), со стола на иконку почтовой программы для автоматической отправки письма; клик на названии документа в Pocket — и он тут же открывается не во внутреннем окне программы, а в браузере (любом — что Safari, что Firefox, что Chrome). Подхватываю курсором картину, перетягиваю её в редактор — voila! — она встраивается в текст, кликаю на картинке — появляется тут же движок масштабирования, тяну влево — картинка уменьшается в тексте, тяну вправо — увеличивается, Option+Command+L — всплывает диалоговое окно для вставки адреса гиперссылки и т. д.

В Windows абсолютно немыслима такая парадигма работы, и это — самое мучительное, что испытывает человек, вернувшийся (пусть даже временно и против собственной воли) на Windows после MacOS. Имя этого мучения — отсутствие единой рабочей среды! Windows — совершенно дискретна, она как бы состоит из множества уровней, иерархий, сложного функционала, распределённого по разным (совершенно неинтуитивным!) полочкам, ящичкам, отсекам и отделениям. Для того чтобы выполнять рабочий поток, нужно постоянно отвлекаться от непосредственной работы, переключаться на внутреннюю логику операционной системы и находить соответствующие рычаги для создания взаимодействия.

Ещё два важных момента: поскольку MacOS X — это цельная среда с тотально интегрированными друг в друга компонентами (включая любое стороннее приложение, если, конечно, оно полностью поддерживает стандарты ОС), в этой среде правят бал универсальные алгоритмы. В частности — огромный набор клавишных комбинаций, общий для всех приложений. Это позволяет работать от функционала, а не от конкретного приложения (все та же дискретность среды Windows!).

Приведу опять же только один пример: мне нужно постоянно видеть в процессе написания статьи количество набранных знаков. Почему-то во всех моих редакторских программах (да и базах данных вроде Eagle или Devonthink) эта элементарная функция постоянно выводится в строке состояния. В приложениях под Windows её либо нет, либо нужно долго искать. NotePad, AkelaPad, WordPad, AbiWord — пробую одно за другим и не нахожу примитивнейшего функционала — characters count! Пришлось использовать Microsoft Word, что просто на дух не выношу (из-за ненужного мне функционала, который прет изо всех щелей, отвлекает и мешает работать), хотя даже в этом редакторе в нижней панели указано только число слов, а не знаков (нужно кликать мышью, чтобы выводить на экран отдельное окно со статистикой текста (которая мне не нужна, а нужно лишь постоянно видеть одну-единственную цифру, и не в отдельном окне, а в основном рабочем).

Невозможно привыкнуть после MacOS X к отсутствию сквозного поиска вроде Spotlight. На «Маке» любой элемент среды — название документа, папки, внутреннее содержание файла (!), калькулятор, запуск музыкальной композиции, быстрый просмотр изображения и т. п. — в любой момент времени находится на расстоянии одной комбинации клавиш: запускаешь Spotlight (или альтернативный Alfred, которым я пользуюсь чаще), начинаешь вбивать первые буквы поиска — и тут же всплывает список нужных объектов, к тому же ещё и с удобными превью). На Windows ничего подобного нет, потому что нет универсальной единой среды работы. А есть дискретные модули.

Особый разговор — непрозрачность операционной системы, которая постоянно заявляет о своём существовании и лезет в душу (бесконечно всплывающие информационные окна с чёртовыми запросами — кликни то, кликни это, подтверди то, закрой это, сохрани то, сохрани это). В «Маке» вообще никакого интерактива с ОС нет в принципе: операционная система должна быть прозрачна и незаметна, потому что она к чёрту пользователю не нужна, а следовательно, не имеет права отвлекать от прямой работы. Я уж не говорю, что в последних двух версиях (Lion и Mountain Lion) MacOS X даже перестала требовать от пользователя лишних телодвижений для сохранения документов: всё сохраняется автоматически, причем в памяти системы хранится множество версий: возвращайся к любой, если понадобится.

Одним словом, друзья хорошие, обратно на «Форточки» меня не ждите. Каюсь, мое раздражение от тоталитарного стиля Apple в последнее время достигло критической точки, и я даже грешным делом подумал: а не взять ли мне на смену древнему «Макбуку» какой-нибудь Dell Precision M4800? Теперь же, после волшебного перенесения в пространстве-времени на «родной Литейный проспект», глупые мысли как дождём смыло. Даст бог, починят моего 17-дюймового старичка, и он ещё послужит. А не починят — только новый Macbook, и ничего иного.

## Деньги автора: обрекают ли электронные книги автора на нищету, а художественную литературу на упадок?

Автор: Михаил Ваннах

10 сентября 2013

Разговор о праве копирайта и об авторском праве (начатый колонками «Искать информацию» и «Право автора») мы продолжаем с того момента, как Статутом Анны, первой королевы Великобритании, было установлено право автора на его труды и на то, чтобы получать за эти труды вознаграждение. И вот этот закон породил одно очень занимательное явление, которое называется художественной литературой.

Да-да, литература, которую преподают в школах, обязана своим существованием и технологиям, сделавшим со времён Гуттенберга возможным недорогое копирование текстовой и графической информации на недорогих бумажных носителях, и законодательству Великобритании, защитившему права тех, кто создаёт тексты для такого тиражирования. И мы не можем пройти мимо интереснейшей судьбы человека, кого можно назвать первым профессиональным писателем.

Звали его Даниель, и родился он между 1659 и 1651 годами в Лондоне, в семье мясника по фамилии Фо. Семья эта бежала в протестантскую Англию от религиозных преследований из Фландрии. Мальчик обучался в диссидентской академии Ньюингтон Грин (по уровню даваемых знаний поразительно похожей на созданные в постсоветской России на базе техникумов академии и университеты), готовился стать пастором, но предпочёл хлеб торговца. Торговал вином и шерстью, участвовал в неудачном восстании Монмута, держал чулочную лавку (вязальная машина — ещё один хайтек того времени). Сменил фамилию на аристократичную Дефо. При вступлении в Англию Вильгельма Оранского (см. предыдущую статью из серии) примкнул к его армии. Занимая различные должности, но по-современному являлся то ли пропагандистом, то ли спецпропагандистом. Он пишет блестящие памфлеты: An Essay upon Projects, «Эссе о проектах», где предлагает ввести социальное страхование; The poor man’s Plea, «Жалобу бедняка»; апологию Вильгельма Оранского в The true-born Englishman… За последний монарх замечает и вознаграждает писателя. Но не деньгами, а должностями. Он становится счётчиком сборов по оконному налогу, а потом даже и казначеем-распорядителем королевских лотерей. Ну а тексты — так, приложение… Пишутся от души, в знак искренней благодарности горячо уважаемому монарху.

Но Вильгельм умирает… А Анна — еще не введшая свой Статут — оказывается подчинённой законам реальной политики. Ей приходится для сохранения власти маневрировать между консерваторами-тори и либералами-вигами. А Дефо не сумел достаточно динамично колебаться вместе с «генеральной линией партии». Защищая свободу вероисповедания, он пишет гиперболизированный памфлет The Shortest Way with the Dissenters, в котором советует расправляться с инакомыслящими с максимальной строгостью. Консерваторы сначала купились, прославляя неизвестного автора, но потом, распознав издёвку, впали в ярость. Дефо объявлен в розыск, за сведения о нём обещано пятьдесят фунтов стерлингов, в пять раз больше, чем получил гонорара за «Потерянный рай» гениальный слепец Мильтон… Он сдался, был осуждён на пребывание в тюрьме на срок, определённый королевой, а ещё — к трём дням у позорного столба. В тюрьме Дефо пишет A Hymn to the Pillory, «Гимн позорному столбу», благодаря которому публика закидывала зажатого в колодки узника цветами…

Дефо у позорного столба.

Но оставалась ещё тюрьма; из неё Дефо вышел лишь за счёт сделки со своими бывшими врагами — тори. Тут честный памфлетист кончается. Остаётся блестящий автор, продающий своё перо тем, кто в данный момент у власти, — хоть вигам, хоть тори. Приторговывал Дефо и своей популярностью у избирателей, и своими связями. Да и тихушничеством не брезговал: доносил на врагов власти; не зря же числится среди создателей Intelligence Service. Кончилось это тем, что оппозиционный журналист и издатель Натаниель Мист уличил его в таком занятии, которое в современной прессе называется «джинса» — тайное получение денег за публикации, прославляющие или очерняющие тех или иных лиц. Репутация Дефо была безнадёжно погублена…

Но тут на помощь сломанному и утратившему моральные ориентиры человеку приходит Статут его гонительницы Анны. Он начинает писать прозу, авантюрные романы от имени вымышленных проституток и пиратов, вознаграждение за них же автору обеспечено. И один из них — «Робинзон Крузо» — приносит ему бессмертие и становится основой нового бизнеса — выпуска художественных текстов, ориентированных на массовый рынок. Кстати, мгновенно появилось множество контрафактных изданий «Робинзона», частично сокращённых, частично чисто поддельных. (Наверное, многие из читателей знакомились с этой книгой в переложениях для детей…) И именно популярность «Робинзона…» с компанией создавала массовый книжный рынок. Уже не только для джентльменов, но и для городских сословий, и для зажиточных британских крестьян.

Робинзон Крузо заложил бизнес писания и издания художественной литературы.

Но, несмотря на законы, сама мысль об авторском праве отвергалась многими мыслителями. В Европе исходили из теорий германского юриста Самуила фон Пуфендорфа (1632–1694). (В России его переводили под личным надзором Петра Великого.) Он защищал право государства творить насилие над людьми во имя общего блага (в том числе наказывать за атеизм, богохульство и сношение с демонами), а источником имущественного права считал оккупацию, захват (что естественно для сына проповедника, получившего баронский титул от шведского короля). Ну а поскольку захват интеллектуальной собственности в те простодушные времена полагался невозможным, то и авторское право лишалось своих оснований.

Самуил Пуфендорф.

Ну а в США девятнадцатого столетия против авторского права выступал Генри Ч. Кэри (Carey, 1793–1879). Он был учителем Евгения Дюринга, известного у нас благодаря тому, что его критиковал Энгельс… По мнению Кэри, словесное оформление идей защиты не заслуживает, поскольку сами идеи таковой защитой не пользуются. (Это он не дожил до нынешних патентных войн…)

Но, когда мы видим позицию, защищаемую человеком, то надо бы понять, в чём состоит его экономический интерес. Для Пуфендорфа гонорары значения не имели: его вознаграждали должностями, как раннего Дефо, и почему не порадеть благодетелю, обосновав источником оплаты труда авторов милость монарха… Ну а кем был Кэри изначально? О!!! Он был издателем и книготорговцем — в молодой американской республике, только что освободившейся от власти островной метрополии. То есть — свой рынок сбыта книг уже есть. А авторы — преимущественно за океаном. И таков соблазн сэкономить на их гонорарах… И почему бы не оправдать себя разговорами о стремлении к общей гармонии!

Генри Ч. Кэри.

А вот для Дефо гонорар за книгу был уже жизненно важен. Отсюда и родились «Робинзон» и феномен художественной литературы. И декан Свифт, человек при должности; гонорар он получил за одно-единственное произведение — за «Гулливера». И ещё один автор духовного звания, аббат Прево, именно в изгнании в Англии, и именно ради гонорара он пишет в 1731 году первый психологический роман Histoire du chevalier de Grieux et de Manon Lescaut, блистательную «Манон Леско»…

То есть именно концепция авторского права породила феномен художественной литературы. Ну а теперь пример «от противного» из нашего времени. Был в постсоветской России журнал «Если», печатавший добротные переводы «твёрдой» научной фантастики, да и вещи отечественных авторов. Среди причин случившегося в прошлом году закрытия журнала роковыми, по мнению редактора Александра Шалганова, оказались «возрастающая бесплатная раздача “Если” в Сети и массовый выброс на рынок разного рода “читалок” ». То есть воплотились слова классиков отечественной фантастики: «будущее строится тобой, но не для тебя»… Бесконтрольная раздача контента в Сети привела (по мнению главреда) к тому, что контент этот оказалось нерентабельно производить…

Но ситуация такая имела место и в доимперской Германии. Там тоже были издательские привилегии. И в силу местных особенностей не было антагонизма между издателями и авторами. Но от пиратства страдали и те и другие. Ну, берёшь имперскую привилегию. Оформляешь четыре десятка привилегий местных… Но механизма принудить кого-либо к соблюдению такого количества законодательных актов не существует. Те же крохотные размеры лоскутных княжеств, что спасали и от цензуры (рядом с католическим государством было лютеранское, а за семьдесят вёрст — и реформатское), препятствовали защите прав автора. И писатели нашли выход! И результат его прекрасно был известен жившим в советскую эпоху. Назывался он «подписное собрание сочинений». Автор, заслуживший некоторую известность, или сам обращался к типографу, обращаясь издателем, или договаривался с известным добросовестностью издательством. И по германоязычному миру объявлялась подписка, которая была одновременно и сбором средств в пользу автора, и гарантией получения добротно изданных томов его сочинений… То есть — находилась в родстве с известной по театральным мемуарам позапрошлого века «подпиской в пользу…».

Пользуясь достаточно надёжно функционирующими почтовыми службами, читатели переводили деньги автору или его уполномоченному. Добросовестно — порченых людей не так много. Именно в этом был первейший смысл подписных изданий. Так, нынешний сетевой мир очень даже способствует такой модели ведения бизнеса… Скорость информационных транзакций максимальна. Сетевые финансовые транзакции развиваются и в стране родимых осин. Ну, вот за океаном знакомый автор жанровой литературы, приобретший известность на специализированных форумах, получает от продажи своих книг больше, чем его получка временного профессора. Интернет-издатель и онлайновый книготорговец, к чьим услугам он прибег, платит ему 70% от продажной цены электронного издания. (На издателе добротная редактура и реклама!) А автор русский, объявивший в своём журнале (аббат Прево тоже издавал журнал, но бумажный) подписку, превзошёл запланированную сумму так далеко, что облагодетельствовал ближайший кошачий приют… То есть говорить, что Сеть и читалки губят литературный процесс, вряд ли стоит. Нет, хнычущие об отсутствии переизданий авторы тоже попадаются — но ни у кого из них нет такого жизненного опыта, как был у Дефо, Прево или Свифта… Так что не в «читалках» и не в электронных библиотеках дело!

## То, о чём догадываются все айтишники, но в чём боятся себе признаться

Автор: Сергей Голубицкий

11 сентября 2013

Список очевидностей, вызывающих у широкой публики неподдельное удивление, с годами стал напоминать список литературы, которую я помечаю к прочтению, понимая, однако, что, скорее всего, в этой жизни мне уже не успеть. Как бы там ни было, я вижу вокруг себя множество вещей, вроде бы недвусмысленного толкования, однако общественное мнение при этом упорно отстаивает полярные этим очевидностям истины. Допускаю, конечно, что речь может идти о некой общественной договоренности, мимикрии или даже табу, но мне, к сожалению, эти контексты не ведомы.

Очевидность, которую хотелось бы сегодня обсудить с читателями, я заметил еще на заре своей журналистики: речь идет о полном несоответствии уровня развития современного общества технологическому прорыву, который случился с появлением персональных компьютеров и интернета. Несоответствие это проявляется на всех срезах общества — от быта до профессиональных способностей, но общепринятое мнение утверждает, что дела, напротив, обстоят самым радужным образом и человечество буквально наслаждается возможностями, которые открывают перед ним революционные компьютерные технологии.

Думаю, что источник данной иллюзии кроется в профессиональной ИТ-среде, ибо именно культивирует в обществе вздорные представления не только о необходимости дальнейшего бешеного нагнетания чисто технических оборотов (больше пикселей-гигагерц-шмегагерц), но и — о всеобщей востребованности самих компьютерных технологий этим обществом.

Только поймите меня правильно: я говорю не о необходимости компьютерных технологий в профессиональных сферах (от промышленного производства до медицины и финансов), а о востребованности этих технологий самим обществом. Безусловно, хорошо, когда биржевые позиции открываются не телефонной заявкой, а автоматически с помощью алгоритмов HFT. Ещё лучше, если больного обследуют на компьютерном томографе, а не методом перкуссии. Все прекрасно понимают, что такое хорошо, а что такое плохо, и как важны компьютерные технологии для нашей жизни. Однако одно дело понимать, а другое — испытывать потребность. Понимание — это элемент статичного бытия (то, чему тебя сейчас обучили). Потребность — это продукт динамики бытия (то, к чему привели тебя тысячелетия развития общества и человеческой природы).

Моя гипотеза: компьютерные технологии соответствуют современному пониманию мира человеком и совершенно не соответствуют уровню его развития — как психологического, так и социального.

Внешне может показаться, что гипотеза чревата противоречием (как может сосуществовать одно с другим одновременно?), однако на протяжении всей истории человечества мы, собственно говоря, ничего другого, кроме парадокса несовместимых вещей, никогда и не наблюдали.

В качестве иллюстрации предлагаю читателям два примера. Первый демонстрирует парадокс параллельного существования несовместимых (невозможных) вещей. Эпоха царствования динозавров. Длилась она, Шабанов не даст соврать, сотни миллионов лет. Все эти годы миром правили совершенно тупые, безмозглые, отмороженные (в прямом смысле слова) яйцекладущие твари с метровыми когтями и зубами. Твари рыскали по планете, отлавливали под каждым кустом теплокровный комок плоти и утоляли им свой голод.

Всё в этой картине замечательно, кроме одного: параллельно с хозяевами-динозаврами сотни миллионов лет на земле мыкались те самые теплокровные существа, в том числе и млекопитающие, и приматы, а под конец даже и люди. Уровень развития этих теплокровных приматов был не то что на порядок, а на несколько порядков выше, чем у динозавров, однако их вечный (в прямом смысле слова — миллионолетний!) удел заключался в том, чтобы трястись в укрытии и ждать, когда придет зубастая тупая тварь и тебя проглотит.

Очень люблю этот пример, поскольку он, помимо всего прочего, ещё и блестяще иллюстрирует положение интеллигенции в современном мире (любом — что советском, что постсоветском, что западном, что азиатском). Как бы там ни было: а где же логика?! Где целесообразность мира? Речь ведь даже не о божественной телеологии, а о банальном здравом смысле и парадоксальности бытия: как тупые твари, находящиеся на несопоставимо более низком уровне развития, могут миллионы лет править миром и гнобить тех, кто выше их на порядки в иерархии развития?

Стоит ли после такого удивляться, как это уровень развития человека и человеческого общества может не соответствовать современным компьютерным технологиям?

Пример второй, иллюстрирующий непосредственно мою гипотезу о несоответствии. История совсем свеженькая: не далее как вчера (10 сентября) Даррелл Эдвард Айсса, председатель Комитета конгресса США по надзору и правительственным реформам (Darrell Edward Issa, Chairman of the House Oversight and Government Reform Committee) отправил Мери Джо Уайт, председателю Комиссии по ценным бумагам и биржам (Mary Jo White, US Securities and Exchange Commission) официальное уведомление о начале расследования вопиющих технологических безобразий, творящихся в доверенной ей организации, которая по иронии судьбы призвана разруливать финансовую жизнь Америки.

Суть претензий американских законодателей к SEC в следующем. Шесть лет назад Комиссия по ценным бумагам и биржам, исполняя требования нового Правила об интерактивных данных (Interactive Data Rule), обязала все публичные компании страны предоставлять регулярную бухгалтерскую и финансовую отчётность не только в традиционной печатной форме, но и в электронной, причём с использованием «Расширенного языка деловых отчётов» (eXtensible Business Reporting Language, XBRL).

Американские публичные компании, будучи приученными государством к беспрекословному повиновению, взяли под козырек и принялись исправно заваливать SEC отчётностью в цифровой форме. Для любого технически подкованного человека XBRL не представляет ни малейшего затруднения: это открытый стандарт, основанный на простенькой таксономии (пламенный привет друпаловодам!), в которой все финансовые показатели классифицируются по уникальным электронным тегам, что значительно ускоряет за счёт последующей машинной обработки классификацию и анализ данных.

Что же сделала SEC с благородным технологическим начинанием? Мягко говоря, угробила всю инициативу, доведя её до полного абсурда. Ежегодно Комиссия Мери Уайт запрашивает у законодательного собрания сотни дополнительных миллионов долларов из бюджета для дополнительного найма более 600 сотрудников! Зачем?! Затем, что SEC не справляется с обработкой отчётности публичных компаний! Как такое возможно?! Очень просто: «Сотрудники Комиссии вручную обрабатывают документацию, используя распечатки текста, карандаши и калькуляторы» (!!!).

Вы можете себе представить?! Вручную! А как же XBRL?! Я вас умоляю: работники передового американского департамента это слово даже выговорить не в состоянии. Даррелл Айсса приводит в своем уведомлении какие-то совершенно фантасмагорические факты: SEC, не будучи в состоянии самостоятельно анализировать поступающие напрямую от корпорации отчёты, оформленные с учётом XBRL, тратит ежегодно миллионы долларов на покупку коммерческих баз данных у Yahoo! и Compustat, которые содержат намного менее точную информацию, чем та, что указана в первичной документации с XBRL.

Но и это ещё не всё. Поскольку сотрудники SEC ни бельмеса не понимают сами в XBRL, Комиссия не сумела предоставить подотчётным публичным компаниям адекватные инструкции по заполнению документации с описанием всех тегов и принципов организации данных, поэтому и сами эти публичные компании лепят чёрта горбатого в своей отчётности. Даррелл Айсса указывает старушке Уайт на катастрофическую ситуацию, сложившуюся с аккумулированными SEC данными: на настоящий момент в этом массиве было идентифицировано сторонними специалистами и аналитиками более 1 миллиона 400 тысяч ошибок, из которых SEC исправила… ни одной! Председатель Комитета конгресса по надзору цитирует недавнее исследование, проведённое в Колумбийском университете, из которого следует, что предельно низкое качество данных, поступающих из SEC, объясняется «умалчиванием либо неспособностью сотрудников контролирующего органа, равно как и самих декларантов, обеспечить проверку точности данных и их правильное тегирование».

Одним словом, конгресс вызывает старушку Уайт на ковер для очередного разбирательства. Рискну предположить, что разбирательство это закончится ничем, потому что проблема не в Мери Джо Уайт и не в SEC, а в органической неспособности rank-and-file представителей рода человеческого поспевать за прогрессом компьютерных и информационных (да и вообще — любых) технологий! Умом чуют, что XBRL — штука хорошая и полезная (кто же против томографа?), вот только руки неймут.

## От гонки к ярости: высокие технологии как убийцы человечества

Автор: Сергей Голубицкий

12 сентября 2013

Сегодня у нас очень увлекательная дискуссия, которую изначально задумывал как полностью независимую от предыдущих тем «Битого Пикселя». Тем не менее, продумывая план статьи, быстро обнаружил, что с автономией не складывается и, более того, новая тема выглядит органичным продолжением не далее как вчерашней дискуссии (о неготовности человечества достойно соответствовать современным информационным технологиям). Думаете — совпадение? Я лично склонен усматривать Провидение, движущее рукой автора :-).

Наш разговор по традиции хочу представить в форме полемики. На сей раз сразу с несколькими мыслителями: во-первых, авторами потрясающей утопии «Race Against The Machine» («Гонка с машиной», 2011), птенцами гнезда Массачусетского технологического института Эриком Бриньольфссоном и Эндрю Макафи; во-вторых, с Райаном Борном, руководителем отдела экономических исследований Центра политических псследований (Centre for Policy Studies), очень влиятельного британского мозгового треста.

Тем, кому лень читать книгу Бриньольфссона и Макафи, могу рекомендовать 15-минутное выступление Эндрю Макафи в 2012 году на конференции TEDxBoston, поскольку в нём излагаются практически все основные идеи книги.

Кому лень даже смотреть (или — мешает слабый английский), постараюсь изложить ключевые положения исходной концепции в паре абзацев, тем более что они будут важны для дальнейшей дискуссии, поскольку Райан Борн использовал эти положения для создания самой социальной утопии, вызывающей у меня стойкое отторжение.

Итак, основные тезисы теории Бриньольфссона / Макафи выглядят следующим образом.

— «Дроиды» отнимают наши рабочие места: ускоренное развитие технологий не то что не сопровождается созданием новых рабочих мест, а, напротив, ведёт к снижению трудовой занятости населения. За последние десятилетия стабильно, хотя и сдержанно, рос ВВП, существенно увеличились корпоративные инвестиции, ещё больше приумножились доходы бизнеса, зато уровень занятости снизился почти в два раза.

— Обвальное сокращение занятости формально связано с финансовым кризисом и рецессией 2008 года, однако глубинная причина — это экспансия технологий, которые вымывают рабочие места по всему спектру — от примитивного физического труда до интеллектуальных занятий.

— В будущем процессы только усугубятся: количество новых создаваемых рабочих мест будет всё больше и больше отставать от прироста трудоспособного населения.

— Вымывание рабочих мест высокими технологиями происходит в геометрической прогрессии и уже сегодня охватывает совершенно невероятные виды деятельности: переводы с одного языка на другой (более или менее сносные автоматические голосовые переводчики существуют уже сегодня для всех мобильных операционных систем), даже создание осмысленных аналитических текстов (ещё вчера казалось, что это совершенно немыслимо) в наши дни идёт полным ходом, и многие серьёзные СМИ активно используют публикации, написанные не журналистами, а компьютерами.

Образец статьи, опубликованной на портале Forbes Online и написанной Narrative Science — компьютерным алгоритмом!

— Дошло уже до того, что компьютеры сегодня с лёгкостью обыгрывают в пух и прах лучших «знаточистов» (носителей универсального знания а-ля наш Вассерман) — последний бастион человеческого интеллекта, который казался ещё вчера недостижимым для искусственного интеллекта.

Суперкомпьютер IBM Watson, обученный игре Jeopardy, выигрывает три корпуса у Кена Дженнингса, который ранее одержал 74 победы подряд в состязаниях по интеллектуальному «знаточизму»!

— Высокие технологии вытесняют людей не только с интеллектуальных позиций, но и из физического труда. Причём речь идёт не о старомодных сборочных цехах и конвейерах, где давно уже все автоматизировано, а о таких «творческих» профессиях, как профессиональные водители такси: в наши дни «машины без водителей» (driverless cars) играючи справляются с самым сложным и перегруженным городским трафиком. Можно предположить, что в ближайшие 10–15 лет произойдёт полное замещение как минимум таксистов и дальнобойщиков по крайней мере в Соединённых Штатах, — а это более 10 миллионов рабочих мест!

— Точно такая же экспансия ожидается по всему спектру применения грубого физического труда (от строительства дорог, мостов до самых разнообразных сельскохозяйственных работ) за счёт ускоренного развития робототехники. Даже если это развитие притормозится на уровне экзоскелетов, всё равно производительность труда одного рабочего, облачённого в систему, которая умножает его физическую силу десятикратно, будет таковой, что 9 простых людей останутся не у дел.

— По мнению Бриньольфссона / Макафи, все описанные процессы замечательны и ведут не к дистопии, а к настоящей утопии, то есть обеспечивают людям рай на земле. Самое показательное: пользу от развития высоких технологий получат не только представители Золотого Миллиарда, но и жители третьего мира, в том числе и даже самые отсталые цивилизации вроде индейских племен в дельте Амазонки. (Макафи иллюстрирует свою гипотезу исследованием экономиста Роберта Дженсона, которое продемонстрировало, как жизнь рыбаков индийского штата Керала улучшилась после того, как у них появились мобильные телефоны: цены стабилизировались, неиспользованные отходы сведены до минимума, уровень благосостояния всей общины — и покупателей и продавцов рыбы — качественно увеличился и т. д.)

Английский экономист Райан Борн решил пойти дальше и показать, как тенденции, описанные Бриньольфссоном и Макафи, будут способствовать развитию человеческого общества и трудовых отношений. Глобальное сокращение рабочих мест в первую очередь случится в сфере базовых физических услуг (уборщики, мусорщики, посудомойки, асфальтоукладчики и т. п.). Соответственно, спроса на неквалифицированный труд не будет, поэтому людям придётся переучиваться — хотя бы до уровня, позволяющего управлять машинами, которые возьмут на себя тяжёлую работу.

Процесс этот позитивен, поскольку даже у самых примитивных людей появится стимул для повышения квалификации и самообразования. (Стимул и в самом деле существенный: не подохнуть с голоду!) Здесь на помощь опять приходят технологии, потому что развивающаяся инфраструктура онлайн-образования позволит каждому желающему обучиться любой профессии бесплатно либо за символические деньги (для меня это совсем не очевидно, но не буду размениваться на частности).

Произойдёт качественное изменение структуры трудоустройства: подавляющее большинство людей будет вынуждено заниматься частным предпринимательством и «соглашаться на более гибкие формы занятости» (надо так понимать — разовая случайная работа по краткосрочным договорам). Канут в небытие фетиш «Job For Life» (пожизненного трудоустройства) и иждивенческие настроения (социальные блага, которые государство якобы обязано предоставлять своим гражданам).

Развитие трёхмерных принтеров вызовет революцию, которую я условно обозначил для себя как «новое ремесленничество»: сотни тысяч людей будут клепать у себя на дому мелкие поделки — от любых запчастей к любой домашней технике до мебели, посуды, медицинских приспособлений (вроде костылей и «уток») — и затем продавать их на улице либо через интернет (eBay бессмертен!).

Кончится все тем, что человечество обретёт счастье в инициативе, свободном творчестве и непринуждённой занятости.

Если бы все эти идеи мне подавали с определённой долей иронии, я бы, конечно, согласился дискутировать хотя бы на игровом уровне. Однако и Бриньольфссон с Макафи, и Райан Борн подают химеру своего технократического позитивизма с такой то ли детской, то ли дьявольской серьёзностью, что у меня просто пропадает дар аргументации. Хочется лишь сказать: «Боже, ну какая же чушь собачья!» — и пройти мимо.

Пройти, однако, не получается, потому что описанные выше идеи сегодня не просто обретают колоссальную популярность в американском обществе, но и, похоже, являются составной частью государственной политики. Америка верит именно в такой сценарий развития человечества, и это уже не смешно, а страшно.

Страшно не потому, что в основе этой фантасмагории лежат идеи незабвенной Алисы Зиновьевны Розенбаум (ака Айн Рэнд), из которых вымарали ради камуфляжа человеконенавистнической составляющей все аргументы в духе «crevez chiens si vous n êtes pas contents» («подыхайте, собаки, если вы недовольны»), а потому, что вся эта техногонная чушь игнорирует самое главное — психологическую природу человека. (Какая все-таки универсальная и упорно повторяющаяся ошибка позитивизма!)

И здесь мы плавно переходим аккурат ко вчерашнему нашему разговору. После того как машины отнимут у людей рабочие места, не случится Эдема на земле с переобучением и адаптацией тех, кто лишился средств к существованию. Это бред! Случится либо массовое вымирание населения от голода, либо Великий Бунт, который тысячекратно затмит историческую память о луддитах.

Как я вчера уже сказал, люди в массе своей технологий не понимают, не любят и боятся их. Поэтому подавляющее большинство лишённых работы переучиваться не станет (что с интернетом, что без интернета), да и просто не сможет: ну не хватит им мозгов, и всё! Соответственно, они останутся не у дел и дальше — либо примирятся со своей участью, либо начнут уничтожать то (и тех), кто лишил их работы.

Есть и ещё один вариант сценария: государство и корпорации, благосостояние которых достигнет в результате тотальной экспансии высоких технологий колоссального уровня, возьмут на себя добровольную функцию обеспечения жизненных потребностей всего населения. То есть наступит сначала повсеместный триумф Bedingungsloses Grundeinkommen (безусловное базовое содержание, которое мы также недавно обсуждали), а затем и просто коммунизм.

Проблема с последним сценарием, однако, гораздо глубже, чем поиск банальной мотивации. (Зачем, собственно говоря, государству и корпорациям кормить армии бесполезных бездельников, когда проще дать им спокойно вымереть?) Дело в том, что от вынужденного безделья, которое будет компенсироваться государством, человечество начнёт деградировать. Причём семимильными шагами. И кончится всё тем, что по городам планеты будут шастать стада полудиких обезьян, которых рано или поздно придётся либо отстреливать, либо изолировать.

Как ни крути, а у нас по-любому получается дистопия, а не утопия, как обещают нам птенцы Массачусетского технологического института. И это печально, потому что вектор-то развития указан правильный: именно по пути экспансии высоких технологий всё и пойдет. А значит, избежать апокалипсиса (мне лично импонирует версия «Безумного Макса» :-) ) никак не получится.

Согласитесь, интересный мы проделали сегодня маршрут в нашем воображении: от Race Against The Machine до Rage Against The Machine (любители фанк-метала меня поймут :-) ).